Эйке Шнайдер 
Чистильщик

Чистильщики – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66077212&amp;lfrom=192264536
«Чистильщик: [роман] / Эйке Шнайдер»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-148577-1
Аннотация

Молодой маг Эрик был уверен, что после диплома его ждут захватывающие перспективы. Он не ошибся: жизнь борца с иномирными тварями трудно назвать скучной, даром что его самого никто не спрашивал, хочет ли он стать одним из элитного отряда. Теперь нужно научиться уживаться с самовлюбленным зазнайкой командиром, бывшим каторжником и девушкой, которая считает Эрика мальчишкой. Умудриться уцелеть в очередном сражении. И, словно мало ему проблем, кажется, кто-то вознамерился отправить на тот свет весь их отряд.

Эйке Шнайдер
Чистильщик

Серия «Дети Великого Шторма»

© Эйке Шнайдер, текст, 2022
© Алиса Плис, ил., 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

1

Раньше Эрик думал: лучше быть мертвым героем, чем живым мерзавцем. Вот только герой из него получился так себе. А умирать оказалось ужасно обидно. Принесла же нелегкая этих чистильщиков!
А ведь так здорово начинался день. Яркий весенний день, когда солнце припекало настолько, что через четверть часа прогулки Эрик засунул шапку и перчатки за пояс. Они с Марой бродили по ярмарке: слушали уличных певцов, хохотали над представлением в кукольном балагане, даром что большую часть шуток при профессорах лучше не повторять. Смотрели, как мужики пытаются влезть по намазанному жиром столбу за подарками. Те выглядели щедрыми – для простонародья, конечно. Живой петух, цветастый платок, новая куртка.
Один дотянулся было до петуха, но птица, захлопав крыльями, тюкнула мужика клювом по темечку. Не удержавшись на столбе, тот стремительно заскользил вниз. Толпа ахнула. Эрик успел плетением сгустить воздух у самой земли, так что мужик упал точно в студень, не убившись.
– Смотри-ка, петуха так и не выпустил, – сказала Мара. – Здорово ты успел.
Эрик довольно улыбнулся. Наверняка в толпе были и другие школяры, но не у каждого бы вышло так быстро сообразить и так четко сплести.
Мара развернулась к нему и улыбнулась в ответ.
– У тебя веснушки. – Она коснулась его переносицы. – Солнышко поцеловало.
Эрик перехватил ее руку, поднес к губам. Веснушки и веснушки, эка невидаль, каждый год вылезают, хоть и не рыжий, а русый.
– Лучше ты меня поцелуй. Солнышко обойдется.
Она рассмеялась, потянулась на цыпочках. Эрик обхватил ее за талию, прижимая крепче. Оторваться от ее губ получилось не сразу.
– Мне нравится, – сказала наконец Мара. – И ты мне тоже очень нравишься.
Она взъерошила ему волосы. Эрик мотнул головой, откидывая с глаз непослушные пряди. Осенью кто-то подмешал ему в порошок мыльного корня смесь, воспламеняющуюся от воды. Ожоги тогда залечили быстро и чисто: наставник был мастером исцеляющих плетений. Не осталось даже намека на шрамы, но пришлось остричься почти наголо. За зиму пооброс, конечно, но в зеркало лишний раз смотреть не хотелось: велика радость. Словно простолюдин после тифа.
Впрочем, зачем парню в зеркало заглядывать? Бриться разве что. И то пока не каждый день приходилось.
Тот случай был одним из немногих, когда вмешались преподаватели. Обычно считалось, что школяры трех выпускных лет способны сами разобраться, против кого дружить и как встроиться в неявную табель о рангах, поэтому взрослые контролировали лишь малышей. Но не тогда, когда шуточки напрямую угрожали жизни. Зачинщик исчез. Его подпевале, который сам в той проделке не участвовал, Эрик подсыпал в постель порошок, вызывающий чесотку, и на этом счел историю законченной.
Он снова тряхнул головой, ругнулся. Чмокнул Мару в нос. Холодный.
– Замерзла? Пойдем погреемся. Пирогов хочешь?

После яркого весеннего солнца таверна казалась полутемной. Эрик, пропустив Мару вперед, замешкался в дверях, давая привыкнуть взгляду. Кто-то толкнул его в спину и ругнулся. Эрик обернулся:
– Мешаю, добрый человек?
Он демонстративно поправил рукав, по-прежнему стоя в дверном проходе. Солнце блеснуло на серебряном браслете школяра. Толкнувший сглотнул:
– Нет-нет, господин. Прошу прощения.
Эрик кивнул, злорадно позволил себе помедлить еще несколько мгновений, чтобы этот тип в следующий раз думал, на кого рот разевает. Формально у одаренных – даже полноправных магистров, не то что школяров – не было ни власти, ни права владеть землей и людьми, ни возможности наследовать. Но у них был Дар. Солнечный и все земли вокруг принадлежали университету, имя и титул прежнего владельца забыли давным-давно. А в столице сам король, говорят, прислушивался к советам тех одаренных, что оказались при дворе.
Эрик за руку подвел Мару к столу. Подальше от входа, чтобы не мешал сквозняк. Огляделся: народа полно, служанки мельтешат туда-сюда. Хозяин, предвидя наплыв гостей во время ярмарки, нанял новых. Хлопотливых, но бестолковых.
– Сам схожу, ждать неохота.
Пахло в трактире так, что живот подвело, хоть Эрик давно успел забыть, что такое настоящий голод. Он подошел к стойке – народ торопливо подался в стороны. Заказал две кружки пива и пирог с осетриной: после долгой прогулки хотелось есть. Служаночка, проходя мимо, задела крутым бедром, пискнула, захлопав ресницами: мол, прошу прощения, господин. Он улыбнулся, оглядев ее с головы до ног – девчонка и правда хорошенькая, чего бы не посмотреть, – и снова отвернулся к хозяину. Если кидаться на всех хорошеньких девчонок, что улыбаются одаренному, ни на что другое времени не останется. Трактирщик долго ждать себя не заставил: собрал небрежно брошенные монеты, взамен выставив тарелку с пирогами и кружки с пивом. Эрик едва заметно кивнул служанке, та подхватила еду, понесла следом.
Около Мары уже крутился какой-то хлыщ в ярком плаще: кто-то из благородных, заглянувших на ярмарку. Эрик едва заметно приподнял бровь – красавчик тут же исчез. Мара рассмеялась. Эрик бросил служанке медяк, сел. Зажег светлячок, чтобы не сидеть в полутьме.
Пироги тут всегда были отличные, даром что рыба – еда для простонародья. Ничего, и благородные не брезговали. И…
– Чистильщики, – негромко сказала Мара.
Эрик отставил кружку. Глаза бы на них не глядели.
В дверь зашел мужчина лет тридцати, высокий, темноволосый и сероглазый, с узким породистым лицом, хоть и подпорченным загаром. Перстня магистра он не носил. Зато на зеленом плаще переливалась разноцветными бликами застежка в виде четырех языков пламени. Говорили, что такой сплав можно получить лишь плетением, секрет которого известен только чистильщикам. По таким застежкам их и узнавали.
Новоприбывший, повертев головой, пристально уставился на компанию, сидевшую за столом у двери, поближе к свету и свежему воздуху. Бормоча извинения, мужики подхватили еду и кружки и исчезли, будто ветром сдуло.
Следом за первым в дверь шагнула девушка, на вид чуть постарше Эрика. Рыжие кудри засветились на солнце золотым ореолом и погасли в полумраке трактира. Девушка устроилась на лавке с ногами, прислонилась к стене, закрыв глаза, и, казалось, потеряла интерес ко всему вокруг. На ее пальцах тоже не было перстня. Третьим оказался смуглый мужчина лет тридцати пяти – Эрик подумал, что все виденные им чистильщики были намного моложе. Потом накинул еще лет пять, разглядев серебряные пряди во вьющихся мелким бесом волосах и бороде. Одаренные не носили бороды, оставляя растительность на лице уделом пустых, но многие чистильщики словно демонстративно пренебрегали приличиями. Вот как этот, например.
Чистильщик оглядел трактир, прежде чем сесть. Глаза у него были черные, жуткие, так что невольно вспоминались деревенские байки про дурной взгляд. И этот тоже был без перстня. Они словно специально показывали, что принадлежность к одаренным им не важна. Вот знак ордена – другое дело.
Эрик снова посмотрел на дверь, ожидая четвертого, но больше никто не появился. Странно.
– Давно их не было, – негромко произнесла Мара.
Эрик мысленно поморщился, проследив ее взгляд. Впрочем, будь на их месте кто другой, он не обратил бы внимания: смотреть – не трогать. Но пялиться на чистильщиков… Когда-то такой же отряд проходил через его родную деревню. Отец припоминал это матери все те годы, что Эрик жил в его доме. А самому ему не говорил об этом только ленивый – кличку Ублюдок он запомнил раньше, чем имя, а драться пришлось научиться едва ли не до того.
– Пойдем отсюда! – сказал он, парой глотков опустошая кружку.
В конце концов, дожевать пирог можно и на ходу. Тепло сегодня, впору и плащ скидывать. Погуляют чуть дольше, прежде чем снова садиться за учебники.
– Дай доесть.
Мара снова посмотрела на чистильщиков. Те о чем-то переговорили вполголоса. Тот, что казался постарше, перевел взгляд на одну из служанок – те уже вились вокруг аж втроем – и так же негромко начал что-то заказывать. Породистый уставился на Мару и широко улыбнулся.
Эрик напрягся было, но девушка быстро опустила глаза, уткнувшись в кружку. Чистильщик, едва заметно пожав плечами, что-то сказал служанке. Та захихикала. Мужчина обнял ее за талию, впился губами в губы, не торопясь отпускать. Девчонка, впрочем, недовольства не выказала. Оторвавшись наконец, чистильщик хлопнул ее по заднице: беги, мол, работай. Она захихикала снова и захлопала ресницами, но мужчина со скучающим лицом отвернулся к спутнику. Служанка упорхнула. Чистильщики снова перебросились парой слов.
– Интересно, просто мимо проходили или кого-нибудь заберут? – продолжила Мара.
Эрик пожал плечами: его это едва ли коснется. Если чистильщики будут выбирать, то наверняка, как и в прошлом году, среди тех, кто взял боевой курс. Тех, кто намеревался, получив кольцо магистра, сопровождать купцов: отправляясь в чужие земли, они не скупились на оплату охране, но все равно спали с ножом у изголовья. Или вступить в армию, отправиться в приграничье, чтобы через несколько лет, если удастся сделать себе имя, попробовать попасть в королевскую гвардию. Его самого не интересовало ни то ни другое: велика радость всю жизнь выполнять чужую волю! Наставник обещал ему место на кафедре: один из старых профессоров собирался на покой. Впрочем, Эрик еще не решил, соглашаться ли. Хотелось поездить, посмотреть мир. В конце концов, он десять лет не видел ничего, кроме университетских стен. А до того была деревня, о которой не хотелось даже вспоминать. Он и не вспомнил бы, если бы не чистильщики.
– Пойдем отсюда, – повторил он.
Кусок в горло не лез, и запить было больше нечем.
Мара кивнула, отставляя кружку.
Но стоило сделать несколько шагов к двери, как тот, что тискал служанку, окликнул:
– Эй, ты!
Эрик не сразу понял, что это относится к ним. Точнее…
– Ты, одаренная!
Мара изумленно оглянулась. Эрик подхватил ее под руку, повлек прочь. Вот же, погуляли!..
– Брось сопляка и иди сюда, говорю!
Эрик застыл. Сопляк, значит. Но рта раскрыть не успел – Мара круто развернулась, выдернув локоть у него из руки:
– Трактирным девкам эйкай! А я – не служанка и пойду с кем хочу. И этот кто-то – явно не ты.
Чистильщик усмехнулся:
– Да, не служанка. У тебя лицо не тронуто солнцем, а руки – тяжелой работой. Еще ты наверняка умеешь не только задирать юбку, но и поддерживать умную беседу, а мне скучно. Что до желания – можно ведь сделать и так…
В воздухе мелькнули нити плетения – мелькнули и растаяли. Эрик мысленно охнул, узнав узор, что способен на время превратить более слабого духом в послушную марионетку. Запрещенное плетение, о котором знали все и которое вовсю использовали, несмотря на запрет.
Успел бы он оборвать нити, если бы чистильщик взялся за дело всерьез, а не показал, что будет, если?..
Мара попятилась, мотая головой. Чистильщик продолжал улыбаться:
– Поверь, со мной интересней, чем с этим мальчишкой. И в постели, и вне ее.
Эрик вспыхнул и задвинул Мару за спину:
– Она не хочет с тобой идти. Оставь. Я только что видел других, кто побежит с радостью.
Чистильщик поднялся из-за стола, шагнул к ним.
– А я не хочу другую. Вот же незадача.
– Альмод, хватит! – Тот, что постарше, придержал его за локоть. – Служанок полно. Оставь детей в покое. Они одаренные, в конце концов.
– Одаренные… – процедил тот почти по слогам. Высвободил руку. – Вижу. И мне плевать. – Он сделал еще шаг, пристально глядя в лицо Эрику. – Отойди и не мешай. Ничего ей не сделается. Да и от тебя не убудет.
Эрик не отвел взгляда – казалось, весь мир сузился до этих темно-серых презрительно прищуренных глаз.
– Тебе ведь не нужна именно она, – сказал он, внезапно поняв. – Ты просто не потерпишь отказа.
– Да, – снова усмехнулся тот. – И что? Что ты с этим сделаешь, одаренный мальчик?
– Эрик, не надо… – прошептала Мара ему в ухо. Руки, обхватившие его за пояс, дрогнули. – Я…
– Нет. Мы уходим. И для этого нам не нужно ничьего дозволения.
– А вот тут ты ошибаешься.
В следующий миг Эрик понял, что не сможет сделать и шага, словно ступни увязли в досках пола. Впрочем, почему «словно»? Он отчетливо видел, как сплелись нити, превращая воздух вокруг его ног в густой, почти каменный. Вот, значит, как…
Вокруг завизжали, бросились по углам, боясь приблизиться к двери.
– Альмод, прекрати! – крикнула уже девушка. Схватила за плечи, оттаскивая назад. – Оставь их!
Тот коротко, без замаха двинул локтем:
– Не лезь!
Чистильщица сложилась, задыхаясь. Эрик, воспользовавшись моментом, толкнул в бок Мару:
– Беги!
Она успела сделать два шага – завязла в густом воздухе, будто муха в киселе. Эрик высвободил ее, рванул нити, спеленавшие самого.
– Беги, говорю!
Вырваться он успел, сделать что-нибудь еще – нет. Легкие внезапно наполнились водой, и он рухнул на четвереньки, отчаянно кашляя. В голове мутилось – то ли от недостатка воздуха, то ли от страха. Захлебываясь, выкашливая и выблевывая воду, он все же сумел зацепить контрольную нить. Вдох. Отчаянный, глубокий, настоящий вдох.
Перед глазами замаячили сапоги, и он швырнул в них сгусток пламени – примитивная чистая энергия Дара, годится лишь для ученика-первогодка, никак не для того, кто через три дня будет защищать магистерскую диссертацию. Но можно ли здраво мыслить, когда сердце колотится как ненормальное, вспотевшие ладони липнут к полу, а желудок подкатывает к горлу от страха?
Он никогда не сражался всерьез – занятия и стычки в коридорах университета с такими же школярами не в счет. Он никогда не сражался с тем, кто убивает тусветных тварей и чья жизнь зависит именно от умения плести нити мира в полную силу.
Сапоги шагнули в сторону – кажется, даже неторопливо. Пламя пронеслось мимо, рассыпалось безвредными искрами. Перед лицом промелькнула рука, стянула ворот, вздернула на ноги.
– Оно того стоило? – поинтересовался чистильщик.
Закричала Мара, бросилась – глупо повиснув на плече чистильщика, словно разом забыла все плетения. Тот даже не глянул в ее сторону, пальцем не пошевелил – а девушку отнесло, швырнуло на пол.
– Так стоило оно того, чтобы умирать?
«Нет!» – кричало что-то внутри. Что угодно, только не…
– Да! – выплюнул Эрик.
Потянулся к Дару последним отчаянным усилием, но чистильщик оборвал нити еще до того, как те успели сплестись. Потом невидимая рука сжала сердце, оно затрепыхалось пойманной птицей, Эрик захрипел, задыхаясь, и мир исчез.

Он открыл глаза, медленно сел. Темнота перед глазами постепенно рассеивалась, сердце вело себя прилично, и можно было дышать, только трясло от запоздалого страха. Мара, рыдая, обняла, уткнулась в плечо. Трактир опустел, хотя на улице вокруг гудел народ, деловито куда-то спешил, старательно не обращая на них внимания. Одаренные сцепились, бывает, редко, но бывает. И как бы вот эти, что едва живы остались, сейчас не решили зло сорвать на тех, кто не вовремя оказался рядом и видел…
– Чем-то помочь, господин?
Лицо трактирщика отчетливо отливало зеленью, но не сбежал, надо же.
– Где… – просипел Эрик.
– Ушли… – всхлипнула Мара. – Бросили хозяину золотой, развернулись и ушли.
Эрик погладил ее по волосам, все еще не понимая, на каком он свете.
– Погуляли, значит…
– Прости! – снова всхлипнула она.
Он покачал головой:
– Ты тут ни при чем. Ему нужен был повод.
Эрик вздохнул, поежился от пробежавшего по хребту холода. Вот, значит, как это бывает, когда смерть проходит в полушаге.
Мара продолжала рыдать, вцепившись в него:
– Он остановил сердце. Я думала…
– Запустила ведь?
Она закивала, все еще прижимаясь к нему лицом.
– Тебя не тронули?
– Нет. – Мара наконец оторвалась от него, заглянула в глаза. – Но я так испугалась…
– Я тоже, – хмыкнул он.
Медленно поднялся, оглядываясь. Просто ушли, значит… Снова затрясло – теперь уже не от страха, а от пережитого унижения. Спалить бы этот трактир к тусветным тварям, чтобы не напоминал. Эрик поднял ладонь, на которой заплясал огонек. Стряхнуть, точно воду с только что мытых рук, и полыхнет так, что ничем не потушишь.
– Господин… – просипел трактирщик.
Эрик оглядел съежившуюся фигуру, перекошенное от страха лицо:
– В доме есть кто-нибудь, кроме тебя? Семья, дети?
Трактирщик мотнул головой:
– На улице бегают. Не губи…
– Уходи. Если не хочешь сгореть вместе с…
Тот заскулил, обхватив руками колени одаренного и что-то бессвязно лепеча. Что-то про семью, которая по миру пойдет. Врет. За золотой, который ему сегодня бросили чистильщики, мастер-каменщик будет полгода работать от рассвета до заката. Да наверняка и еще успел в кубышке припрятать. Не сдохнут.
Впрочем, какое ему, Эрику, до этого дело? Пнуть от души, чтобы отлетел, а потом сбросить с руки огонь, и пусть горит со своим добром, если хочет. Сам выбрал.
– Уйди, – повторил он. – Эти стены не дороже жизни.
Трактирщик отчаянно замотал головой, так и не разжимая рук. Всхлипнул. По лицу покатились слезы. Эрик долго смотрел на него сверху вниз. Ему ни разу еще не приходилось убивать.
– Поди прочь. – Он сжал кулак, гася огонь.
Тот отполз на коленях, сбивчиво благодаря. Эрика снова передернуло. Он порылся в кошеле: золотых не водилось, и нескоро еще заведутся, но серебряк найдется.
– За беспокойство. – Он бросил монету трактирщику. Обернулся к Маре, мотнул головой. – Пойдем домой.
Нагулялись.
Когда перестанет трясти, надо зайти к профессору Стейну и записаться на боевой курс. Зря он считал его уделом тех, кто не умеет пользоваться головой и словами. Как раз будет чем заняться после защиты.
Внутри было удивительно мерзко.

Выбрать время и дойти до профессора Стейна удалось лишь накануне защиты. Хотя, казалось бы, чего там особо идти: поднимись на верхний этаж университета в зал для боев да постучись в дверь. Если профессор не у себя, значит, гоняет группу где-то на улице.
Два года назад Стейн сам предлагал Эрику заниматься, а в перспективе защищать магистерскую по боевым плетениям. Тогда он отказался, и сейчас при одной мысли о том, что придется объяснять, с чего вдруг переменил решение, становилось тошно. В прямом смысле: мутило и слабели колени.
Однако профессор, вопреки ожиданиям, расспрашивать не стал, сказал лишь: «Группу уже не догонишь, приходи после защиты: составим расписание на ближайшие месяцы, а потом видно будет. Может, все же уедешь». Эрик помотал головой: уезжать расхотелось, расхотелось вообще выбираться из университетских стен. Глупая и постыдная слабость, с которой рано или поздно придется справляться, но пока хватало и других дел.
Выйдя из кабинета, Эрик едва не столкнулся с наставником. Человека, что шел рядом с профессором Лейвом, он узнал не сразу. Без темно-зеленого плаща, в синем шитом серебром дублете тот походил на одного из благородных, что часто заглядывали в университет. Особенно незадолго до выпуска: присматривали среди будущих магистров целителя или алхимика, а может, человека в личную дружину.
И выражение лица у чистильщика сейчас было совсем другим: благожелательно-заинтересованным, словно он действительно наслаждался беседой. Он перехватил взгляд Эрика, едва заметно улыбнулся. Коротко поклонился: так приветствуют случайных знакомых. Эрик поклонился в ответ: как бы ни хотелось исчезнуть, пренебрегать приличиями в присутствии наставника не стоило.
– Вы знакомы? – удивился профессор.
– Мы не представлены, – сказал чистильщик, – но довелось переброситься парой слов на ярмарке.
– Тогда позволь тебе представить. Эрик, мой диссертант.
– Рад знакомству, – кивнул чистильщик.
– Альмод, мой ученик.
Эрик снова поклонился, пытаясь натянуть на лицо доброжелательность. Мысль, что наставник когда-то занимался с… этим: помогал разбираться в особо хитрых плетениях, выбрать тему работы, подсказывал какие-то детали, расспрашивал о планах на будущее, всерьез обсуждая их, словно с равным, – кольнула. «Глупости, – сказал он себе, – нельзя же ожидать, что будешь единственным и исключительным учеником». Но…
– С вашего позволения, профессор…
– Да, конечно, иди. Я тебе понадоблюсь сегодня?
– Нет, спасибо. – Эрик растянул непослушные губы в улыбке. – Перед смертью не надышишься.
Чистильщик ухмыльнулся, но мгновенно стер усмешку с лица. Эрик поежился: так себе получился каламбур, если учесть… Хорошо, что наставник не знает.
– Это точно, лучше выспись, – согласился профессор. – Свежая голова завтра пригодится больше моих наставлений. Ступай.
Эрик зашагал прочь, изо всех сил стараясь не пуститься бегом.
В прихожей этажа, где жили девчонки, дежурные развлекались орлянкой: монета то повисала в воздухе, то начинала выписывать замысловатые кренделя, то вовсе исчезала, чтобы появиться под потолком или у самого пола. Эрику показалось, что забаву они прервали чуть ли не с облегчением: видимо, ни одна так и не смогла взять верх. А тут намечалось новое развлечение, поэтому девушки оставили прискучившую игру и без возражений позвали Мару.
– Что случилось? – спросила она вместо приветствия.
Эрик подосадовал: так и не научился толком прятать истинные чувства. Накинул плетение, не позволяющее подслушать, – ничего особо секретного в том, что он собирался сказать, конечно, не было, но подобные вещи делались уже почти бездумно. Все знали, что дежурные от скуки прислушиваются и приглядываются к тому, что происходит в прихожей, а сплетни были такой же естественной частью университетской жизни, как розыгрыши. Но в этот раз Эрика передергивало от одной мысли о возможных пересудах.
– У тебя нет никаких дел на сегодня? – спросил он.
– Готовлюсь к завтрашней защите. А что?
– Вот и хорошо. Вот и готовься. И носа не высовывай из комнат до утра.
– Чистильщики здесь? – догадалась Мара.
Эрик кивнул:
– И меня он узнал. Так что мало ли…
Вряд ли, конечно, этот тип начнет задираться при профессорах. С другой стороны, а что или кто ему помешает?
– Поняла. – Она помедлила. – Ты как?
Он пожал плечами:
– Нарываться не собираюсь.
Хотя отомстить за пережитое хотелось, что уж греха таить. Только не совсем же он дурак.
– А вообще, не самое приятное знакомство в моей жизни. Нас представили, – добавил Эрик в ответ на вопрошающий взгляд. – Оказывается, он тоже защищался у наставника.
Мара легко коснулась его губ:
– Плюнь на него. Еще день-два, и они снова уйдут. Завтра защита.
Эрик кивнул. Взъерошил ей волосы.
– Удачи завтра.
– И тебе.

2

На испытаниях Эрик всегда выходил отвечать первым. Лишние полчаса-час ничего не изменят: что знаешь, то знаешь, а тянуть – так только измотаешься ожиданием и неуверенностью. Так что и защищаться он пошел первым из дюжины. Четверть часа на изложение, еще четверть часа – на вопросы и ответы, и можно спокойно что-нибудь почитать до объявления результатов. Он даже книжку с собой прихватил. О путешествии купца в восточных землях. Библиотекарь нахваливал: мол, слог бойкий, и автор, похоже, почти не приврал.
Чистильщик появился в аудитории, когда Эрик заканчивал излагать причины выбора темы. Устроился за рядами школяров, привалившись спиной к стене и поставив одну ногу на скамью, уставился поверх голов со скучающим видом. Эрик сбился, мысленно выругался: принесло его, не мог на полчаса позже!.. Разозлился на самого себя: еще утром был уверен, что даже явление демонов не заставит его потерять ход мысли на защите. В конце концов, тему магистерской он знал еще два года назад, вопрос был лишь в том, получится ли доработать идею до чего-то собственного, настоящего, не ограничиваясь пересказом чужих теоретических выкладок. Получилось. Ему было чем гордиться. Не каждый может похвастаться авторским плетением на защите магистерской.
Эрик откашлялся:
– Последним же аргументом в пользу выбора именно этой темы стало…
На самом деле причина была ровно одна: его завораживало, насколько тонко завязаны в любом живом существе силы созидания и распада и как одно не может существовать без другого. В созидание особо не лез – пробовали уже умы не чета ему, и все попытки отменить разрушение порождали не вечную молодость и бессмертие, как хотелось бы, а уродливых безумных монстров. Порождали, пока повторять подобные эксперименты на людях не запретили под страхом смерти. Разрушение казалось проще. Может, и прав был Стейн, когда зазывал к себе. Если к способности Эрика находить уязвимые места в чужих плетениях – пусть даже созданных самим Творцом! – прибавить навык быстро выстраивать собственные и умение обращаться с мечом, благородные передерутся за такого бойца. Только самому ему все это даром не нужно. В библиотеке и лаборатории куда интереснее.
Эрик развернулся к заранее развешанным листам с теоретическими выкладками. Тут можно было даже не учить. В конце концов, он сам это собрал.
– И таким образом приходим к выводу…
– Стоп! – Чистильщик пружинисто поднялся, словно взлетев со скамьи, в несколько шагов оказался рядом с доской. – Вот здесь и здесь плетения не сочетаются.
– Прошу прощения, – сказал профессор Лейв, – но время для вопросов настанет чуть позже. Не сомневаюсь, что наш уважаемый диссертант сумеет разрешить ваше недоумение.
– Я, конечно, могу поспать еще… – Альмод бросил взгляд на песочные часы, отмеряющие время доклада. – Минут пять, пока ваш уважаемый диссертант заканчивает свою, несомненно, отлично вызубренную речь…
«Уважаемый» в его устах прозвучало как издевательство. Эрик вспыхнул. Уж что-что, а такого рода доклады он не заучивал никогда. Начнешь зубрить – обязательно от волнения что-нибудь позабудешь. Да и зачем, когда все понятно?
– Но не вижу причины терять время как свое, так и уважаемой, – чистильщик едва заметно поклонился, – комиссии. И, право, я удивлен, что профессор Лейв и особенно профессор Стейн как оппонент не обратили внимания на эту неувязку. Неужели за последние десять лет требования настолько снизились?
Задницей он слушал, что ли? Нет там никакой неувязки. Да, комбинация неочевидна, но вполне реализуема при определенных условиях. Эрик попытался поймать взгляд наставника, но тот старательно отводил глаза.
– Если вы так ставите вопрос… Думаю, уважаемый диссертант сможет развеять ваши возражения, не дожидаясь времени, выделенного на прения.
Эрик мысленно выругался. Да что этот гад к нему прицепился, в конце концов?! Так задело, что ему посмели перечить? Но, если так, он бы тогда не ушел. Не позволил бы Маре тут же запустить сердце. И сотворил бы с ней все что хотел – просто для того, чтобы лишний раз показать, что всегда получает желаемое. Или ему интересно не убить, а в очередной раз унизить? Чтобы навсегда запомнил и всем знакомым заказал вставать на пути чистильщика?
А самое обидное – ни наставник, ни остальные даже не попытались его защитить. Наставник ведь мог быть и другим, настойчивым и по-настоящему грозным. Да что один чистильщик может сделать четырем профессорам, один из которых до сих пор время от времени ездит в столицу на турниры «поразмяться»?!
Эрик тряхнул головой, откидывая с глаз упавшие пряди:
– Сочетаются. Если не взаимодействуют напрямую.
Он сдернул лист с доски, начал выводить формулы.
– Именно. А теперь собираем это вместе. – Альмод отобрал у него кусок мела и продолжил: – И вот тут и тут получаем противоречие. Шарахнет так, что костей не соберешь.
– Нет. Вы не дали мне закончить. Вот тут и тут выплетаем «прокладку», и напрямую эти два плетения не взаимодействуют. Собственно, об этом я говорил с самого начала. Это возможно. Я… мы с наставником проверили.
– Покажи.
Эрик прикусил губу. У него самого это плетение получалось через два раза на третий, слишком за многими нитями приходилось следить. По правилам во всех отделениях, кроме боевых плетений, для защиты достаточно теоретических выкладок. Что-то просто нельзя делать в аудитории, полной народа, где-то школяр может не удержать нити от волнения, сорвавшееся плетение ударит по нему самому. Обычно это не грозит ничем опаснее боли и носового кровотечения, но боль боли рознь, иной раз и без чувств валились.
И все же отказываться сейчас, под насмешливым прищуром чистильщика и любопытными взглядами дюжины сверстников, было нельзя. Эрик глубоко вздохнул, пытаясь унять колотящееся сердце, прикрыл глаза и начал плести. Это урок, сказал он себе. Просто урок. Следить за нитями. Найти, куда бы их опустить безопасно. Он отогнал соблазн накрыть чистильщика – и пусть рвет, если такой умный. Подопытные крысы превращались в иссохшие трупики за несколько мгновений. Проверять, что станет с человеком, не хотелось – и вовсе не потому, что за нападение на чистильщика его мгновенно выдадут ордену, а тот с такими не церемонится.
– Распускай! – велел Лейв.
Повисла тишина.
– Что ж… Уел, – произнес наконец чистильщик. – Вопрос снимается.
Он отошел в сторону и прислонился к стене, скрестив руки на груди.
– Заканчивай доклад, – сказал наставник.
Легко сказать: «Заканчивай». Эрик с трудом вспомнил, что там должно быть дальше. Сердце колотилось в горле, а руки тряслись так, что, наверное, видела вся аудитория. Он второй раз не позволил вытереть о себя ноги – и лишь Творцу было ведомо, чем теперь все это кончится. Эрик заставил себя собраться. В конце концов, что сделано, то сделано. Не отправляться же на пересдачу, признав несуществующую ошибку?
– Признаю, что практическое применение довольно ограниченно и нужна более тщательная проработка. Тем не менее считаю, что в определенных аспектах исцеления…
Дикое мясо, которое бесполезно прижигать и иссекать, хитрые опухоли, оказавшиеся слишком близко к жизненно важным органам, застарелые шрамы. Впрочем, далеко не каждый целитель сможет работать с такой точностью. Сам Эрик точно бы не смог. Как и все в университете, он знал основы исцеления и не только основы. Наставник любил исцеляющие плетения и с радостью ими делился, а Эрик считал, что такие вещи всегда пригодятся. Но, если совсем начистоту, практическое применение нового плетения его не интересовало совершенно, он искал его, только потому что этого требовали условия защиты.
– Хорошо, – сказал наставник, когда он закончил. – Есть ли вопросы у комиссии?
Наставник предупреждал, что вопросы появятся обязательно, даже если все будет изложено предельно ясно. Просто для того, чтобы соблюсти приличия: что это за защита без дополнительных вопросов? Но сейчас профессора, переглянувшись, покачали головой. Правильно, после выступления этого…
Альмод отлепился от стены.
– Боевое применение ты не рассматривал?
Эрик покачал головой. Теоретически, наверное, можно сделать не узкий луч, а что-то подобное широкому пятну света и накрыть человека. Но максимальный диаметр… Он, забывшись, невольно начал пересчитывать.
– Я жду ответа, – напомнил чистильщик.
– Не знаю, – отмер Эрик. – Я никогда не был…
– Будешь, – пообещал чистильщик. Повернулся к комиссии: – Я так понимаю, для нашего уважаемого диссертанта защита окончена?
– Мы должны обсудить оценку… – сказал профессор Стейн.
– Можете не тратить времени. Я его забираю.
Громко, на всю аудиторию охнула Мара. Эрик застыл, не в силах поверить, что все это происходит на самом деле. Почему он?!
– У тебя четверть часа на сборы.
Неправда! Это не может быть правдой! А как же его жизнь, его планы?! А как же место на кафедре, исследования? А… Мара?..
– Профессор Лейв… – выдохнул он.
Наставник поднялся:
– С вашего позволения, господа. Я на минуту. Альмод, Эрик?
Эрик на ватных ногах двинулся за ними. Едва за спиной закрылась дверь, профессор прикрыл всех троих от подслушивания.
– Ты изменился, Альмод.
Тот хмыкнул:
– Трава зеленая, солнце встает на востоке и садится на западе, я изменился. Десять лет назад вы не изрекали банальности с таким серьезным видом.
– Оставь его, прошу тебя. У Стейна сейчас пятнадцать человек с трех курсов. Они рвутся в драку.
– Видел, – отмахнулся чистильщик. – И вы об этом знаете. Ничего особенного.
На наставника было жалко смотреть.
– Но что такого особенного в Эрике? Он не боец, он ученый!
– Не боец? – усмехнулся Альмод. – Я бы поспорил. – Он начал загибать пальцы: – Достаточно смел, чтобы вступиться за то, что ему дорого. Достаточно владеет собой, чтобы не потерять голову, даже когда почти обделался от страха. Достаточно упорен, чтобы сражаться, даже когда битва заведомо проиграна…
– Так это что… – Эрик даже забыл, что перебивать невежливо, настолько нереальным казалось все происходящее. – Это была просто проверка?!
– Конечно! – вновь усмехнулся чистильщик, пожимая плечами. – На кой мне твоя девка? Какая разница: одна, другая… Просто удобная возможность посмотреть, чего стоят в деле сразу двое одаренных.
Эрик выругался. Вслух: терять уже все равно было нечего. Наставник покачал головой. Альмод не обратил внимания – или сделал вид, что не обратил.
– Наконец, достаточно умен, чтобы не дать себя запутать и доказать свою правоту. Идеальный материал.
– Материал!.. – горько усмехнулся наставник. – На каких условиях ты откажешься от него?
– Ни на каких, – осклабился Альмод. – И, если вы собираетесь меня подкупить, подумайте еще раз. Золото не заберешь к Творцу, а я могу очутиться перед Его ликом в любой момент.
– Второй раз чистильщики забирают моего лучшего ученика… – вздохнул профессор.
– А кто был первым? – светским тоном поинтересовался Альмод.
– Ты. Или ты не знал, что ректор собирался растить из тебя своего преемника?
Альмод расхохотался:
– Он был бы очень разочарован, увидев, что после смерти моего отца поток пожертвований иссяк.
– Мои соболезнования.
– Они опоздали на десять лет.
– Могу я спросить, что с ним случилось? – осторожно произнес наставник. – Он был не стар и довольно крепок, как я слышал.
– Сердечный приступ. Застиг ночью, в покоях, тело нашли утром. Разрыв желудочка, тампонада… Лекарь написал мне, очень винился. Только кого и когда могли вернуть извинения?
– Кому перешел герб?
Чистильщик пожал плечами:
– Должен бы кузену, но я не интересовался. Право на герб я потерял незадолго до того, как попал сюда.
– Но цвета носишь…
– Почему бы и нет? – Он в очередной раз усмехнулся. – Но мне кажется, профессор, вы тянете время, задавая вопросы о делах многолетней давности, а сами пытаетесь найти доводы… Десять лет назад вы не были так упорны.
– И до сих пор стыжусь этого.
– Что ж, у вас будет еще один повод устыдиться… Потому что нужных доводов вы не нашли. Или хотите заменить его сами?
Наставник изменился в лице. Альмод широко улыбнулся – до чего же мерзкая у него была улыбка! – и перевел взгляд на Эрика.
– Хватит подслушивать.
– Я не…
– Дай руку! – приказал чистильщик, вытаскивая нож.
Эрик растерянно глянул на наставника – тот кивнул, лицо его не выражало ничего.
– Дай руку, – повторил Альмод. – Можешь орать.
Нож полоснул по ладони. Эрик хмыкнул – за слабака держит. Лезвие было настолько острое, что он почти ничего не почувствовал. Чистильщик вложил ему в руку бусину дымчатого стекла, заставил сжать кулак. Боль обожгла, словно с кровью по руке к сердцу разливалось едкое купоросное масло. Эрик стиснул зубы: хватка Альмода теперь казалась стальной. В глазах потемнело, мысли исчезли, оставив только одну – не орать. Не позориться перед этим…
Боль исчезла так же внезапно, как появилась. Чистильщик заставил раскрыть ладонь, плетением подхватил бусину, ставшую дымчато-алой. Эрик сморгнул слезы, глупо надеясь, что никто не заметит.
– Все, можешь затягивать.
Плетение закрыло края раны, оставив тонкую розовую полосу. Через четверть часа не станет и ее.
– Зачем это? – осмелился спросить Эрик.
– Чтобы не удрал, – непонятно ответил Альмод. – Все. Четверть часа пошла. Собирайся. Не успеешь – уйдешь в чем есть. Будешь сопротивляться – уведу силой: пока тебе со мной не справиться.
Эрик до крови прокусил губу. Еще не хватало разрыдаться прилюдно.
– Почему не дерево или ткань? – спросил за спиной наставник.
– Дерево или ткань, пропитанные кровью, твари сожрут. Труп своего не тронут.
– Так это труп твари? А еще есть? – В голосе наставника прорезалось почти мальчишеское любопытство.
Чистильщик расхохотался:
– Профессор, неужто вы до сих пор ни одной не видели?! После прорыва их полным-полно.
– Творец миловал от прорывов поблизости. Да и…
– Да и занимаетесь вы обычно другим. Еще одного нет. Но как-нибудь снова сюда соберусь, прихвачу для вас. Специально не измененный плетениями, как есть.
Что ответил наставник, Эрик уже не расслышал.
Общая спальня была пуста, хвала Творцу: кто на защите, кто на занятиях. Не придется никому ничего объяснять. Эрик рухнул плашмя на кровать: ноги не держали, и все вокруг казалось каким-то ненастоящим, неправильным, словно грубо намалеванные картинки за сценой ярмарочного балагана. Сухо всхлипнул: слез не было, но горло перехватывала судорога, мешая дышать. Впервые в жизни он хотел, чтобы про него сказали, дескать, ничего особенного. И оставили в покое. Но идеальный материал, пропади оно все пропадом.
Про чистильщиков говорили разное: несравненные бойцы, одинаково искусно владеющие и Даром, и клинком, обладатели тайных знаний, позволяющих быть одновременно в двух разных концах страны, а то и мира, прорицатели. Никто не знал, что из этого выдумки, а что правда. Но до тех пор, пока только они могли остановить тусветных тварей, способных в несколько часов превратить в стеклянную пустыню деревню, а то и город, любой из них имел право забрать в орден любого одаренного, от школяра, только-только переступившего порог университета, до королевского гвардейца, а то и ректора. В прошлый раз они приходили в университет год назад. С той девчонкой, Рагной, Эрик не ладил, поэтому особо о ней не вспоминал. О нем, наверное, тоже мало кто вспомнит. А кто-то и порадуется: соперником за место на кафедре меньше.
Эрик заставил себя сесть: с этого гада действительно станется забрать в чем есть, а до лета еще далеко. Впрочем, собирать-то ему особо нечего, всех вещей – сундук у изножья кровати. Две смены белья, одна – одежды, теплый плащ и уличная обувь, все из кладовой университета. По-настоящему личное – только подарки Мары: закладка для книг из резной слоновой кости да вышитый бисером кошелек. Еще записи с лекций, но вряд ли теперь есть смысл тащить их с собой. Даже книги библиотечные. Чтобы купить хотя бы одну, пришлось бы год откладывать всю школярскую стипендию.
Жаль, конечно, что не успел даже начать историю о похождениях купца за морем. При мысли об этом Эрик расхохотался и вздрогнул, когда смех эхом отозвался в пустой спальне. Конечно, именно о непрочитанном стоит сожалеть больше всего. Впрочем, книгу можно взять с собой. Кто теперь посмеет ему хоть что-то сказать?
Он сложил вещи аккуратной стопкой на покрывале, размышляя, во что бы их упаковать. Университетский сундук слишком тяжел, холщовая сумка, с которой он время от времени выходил в поселок, – чересчур мала. Раздумья оборвал появившийся в дверях Альмод.
– Кто вас пустил? – вслух удивился Эрик.
– А кто меня остановит? – пожал плечами тот. – Держи.
Эрик бездумно поймал что-то небольшое, блестящее. Перстень магистра. Совсем не так он мечтал его получить.
– Полагаю, эта безделица тебе быстро надоест, – сказал Альмод. – Но пока… Чем бы дитя ни тешилось.
«Безделица». Кое-кто за такую платил головой. В прямом смысле: самозванцев, пытавшихся выдать себя за одаренного, казнили немедля после разоблачения, и все равно такие находились. Интересно, почему чистильщик не носит свой перстень? Не успел получить или вправду считает ничего не значащей безделушкой?
– Это тоже тебе. – Альмод подошел ближе и небрежно бросил на кровать кожаную торбу с ремнями.
Торба была на удивление приличной, самое то, чтобы носить за спиной. Отличная выделка: вещь выглядела легкой и прочной. И дорогой, хоть всех украшений – тиснение по краю.
– Укладывайся, и пойдем. И, кстати, можешь говорить мне «ты». Раз уж нам теперь придется, – ухмыльнулся чистильщик, – сражаться плечом к плечу.
Эрик хмуро промолчал. Говорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось.
Мара бросилась ему на шею, едва он вышел из спальни.
– Откуда ты? – отстраненно удивился Эрик.
Странно, но все чувства словно стерли. Как будто все происходило не наяву, а он лишь наблюдал за дурным балаганом.
– Отпустили попрощаться.
– А защита?
На экзаменах Мара всегда шла второй. Третьим обычно был Йоран, но ему предстоит защищаться завтра, у подземников. Чтобы потом мотаться по стране, искать, что полезного хранит земля. Жаль, с ним попрощаться не получится. И с остальными. Хорошо, что Мара вырвалась. Или наоборот. Слишком больно сознавать, что несколько минут – это все, что у них осталось. Может, лучше было бы вовсе не рвать душу ни себе, ни ей.
– Там еще полно народа. Успею. – Она отстранилась, заглядывая в глаза. – Это все, что тебя сейчас интересует?
Эрик не ответил – слов не было. Только смотрел – не насмотреться, не запомнить. И он так и не сказал… Слова казались неважными, когда она рядом, а теперь, наверное, и незачем.
– Возьмите меня с собой, – вдруг попросила Мара.
– Сдурела?.. – выдохнул Эрик.
– Нет. – Она повернулась к чистильщику. – Я совершенно серьезна. Авторским плетением похвастаться не могу, но…
Альмод демонстративно оглядел ее – медленно, оценивающе, но не как женщину, а словно диковинную зверушку.
– Мне нужен один боец.
– Тогда вместо него.
– Мне нужен боец, а не влюбленная дура! – отрезал чистильщик. – Ты плетешь быстрее и четче, это верно. И Дар у тебя сильнее. Но совершенно не умеешь справляться с чувствами. Третьего дня ты сперва надерзила заведомо сильному, испугавшись, но не желая этого сознавать.
– Я не…
– Потом едва не лишилась рассудка от страха. Попыталась расцарапать лицо, точно пустая, – фыркнул он. – Не говоря о том, что и без плетений я тоже сильнее.
Мара залилась краской.
– Сейчас снова едва не сходишь с ума и готова на все. Лишь оттого, что боишься потерять любовника, – безжалостно продолжал Альмод. – Но возьми я тебя вместо него – через месяц поймешь, что все равно его потеряла, получив взамен только постоянные скитания и перспективу смерти в любой момент. Возненавидишь – его, себя, меня, конечно же. И я получу либо нож в спину, либо необходимость снова искать и натаскивать бойца.
– Неправда, я…
– А так – неделю порыдаешь, через месяц привыкнешь, через полтора оглядишься и поймешь, что смазливых парней кругом полно. С умными хуже, но и это решаемо.
– Если что – я уже сейчас тебя ненавижу… – прошипел Эрик. – Не боишься ножа в спину?
– От тебя – разве что в грудь. А с этим я как-нибудь совладаю. Прощайтесь, и пойдем.
Он демонстративно отвернулся, сложив руки на груди.
– Я буду ждать… – прошептала Мара.
– Глупо, – сказал Альмод, не оборачиваясь. – От нас не возвращаются.
– Да заткнешься ты наконец! – закричала она.
Эрик перехватил взметнувшиеся кулаки, прижал девушку к груди, обнял.
– Ш-ш-ш… Не надо. – Он коснулся губами ее волос. – Хватит. Тебе сегодня нужна холодная голова. Еще защищаться.
– А ты можешь думать хоть о чем-то другом? – Она отпихнула его, разрывая объятья.
Эрик приподнял ей подбородок, заглянул в полные слез глаза.
– Почему бы мне не думать о твоем будущем, если своего у меня больше нет? – Он поцеловал соленые ресницы. – Не вздумай провалиться. Ради меня, хорошо?
– Хорошо… – всхлипнула Мара. – Я тебя…
– Не надо. – Он накрыл ее губы пальцами, не давая договорить. Улыбнулся. – Не стоит. Беги, время идет, а тебе еще надо умыться.
Она шагнула назад.
– Беги, – повторил Эрик. – Покажи им всем, что ты не влюбленная дура, а полноправный магистр. И будь счастлива.
Она кивнула:
– Я буду ждать.
Быстро-быстро застучали шаги по лестнице. Эрик откинул голову, глядя в потолок и часто моргая. Вот и все.
– Пойдем, – сказал Альмод. – С наставником прощаться будешь?
– Нет.
– Ну и правильно.
– Да иди ты со своим «правильно – неправильно»! – не выдержал Эрик. – Сам как-нибудь решу.
– Они не стоят твоего внимания, – продолжал чистильщик, словно не услышав. – Даже у твоей девчонки больше смелости, чем у этих умудренных сединами. Они бросили тебя еще на защите. Боялись слово поперек сказать – а вдруг я в отместку заберу любого из них, чтобы через неделю вернуться за тобой.
– В смысле?..
– Кто проверит, погиб ли новобранец от тусветных тварей, ошибки в плетении или недовольства командира? Рапорт написан, тело предано огню, отряду снова нужен четвертый.
Вот, значит, как…
– Хочешь напугать покрепче?
– Нет, зачем? Просто порой мне самому любопытно: многие ли из пропавших отрядов погибли не потому, что не справились с опасностью, а лишь потому, что командир окончательно зарвался?
– Еще сильней зарвался? – брякнул Эрик прежде, чем осознал, что несет. Охнув, закрыл рот рукой.
Альмод лишь заливисто расхохотался.

3

Пожалуй, зря Альмод сюда приехал. Конечно, на границах сейчас неспокойно, и вытаскивать оттуда опытного бойца было бы, наверное, неправильно. Стоило, конечно, напомнить себе, что, если чистильщики однажды не удержат тварей, все эти приграничные распри покажутся дракой школяров-первогодков.
Но совершенно некстати пришли в голову слова Ульвара: дескать, проще изначально выковать оружие под себя, чем приноравливаться к тому, что пришло в руки. И Альмод решил съездить в университет. Благо, Солнечный был лишь в трех днях от места последнего прорыва. Того, что стоил жизни Уне. До границы пришлось бы добираться недели две. Если не рисковать, переходя между мирами. А они и так задержались из-за Уны, и дольше тянуть время не стоило.
Но старому другу нравилось возиться с молодняком. Превращать личинку чистильщика в доброго бойца. Сам Альмод предпочитал с самого начала иметь дело с личностью. Разглядеть ее в толпе детишек с одинаково наивными глазами казалось невозможным.
Он искоса глянул на Эрика, молча шагавшего рядом. Они шли мимо торговых рядов, где, как всегда, было полно народа. Пацан здорово его разочарует, если не попытается удрать. Впрочем, тот не подвел. Огляделся – наверняка самому казалось, что незаметно. Дождался, пока рядом окажется группа мужиков, перед которой можно было бы проскользнуть. Шарахнул Альмода усыпляющим плетением. Чисто сделал. И быстро, многие и заметить бы не успели. Неплохо, очень неплохо.
Альмод мог бы разорвать нити задолго до того, как плетение сложится. Но предпочел подождать. Одно из немногих преимуществ, появлявшихся у чистильщиков после посвящения: ни одно плетение, затрагивающее разум, на них не действовало. Ни контроль, ни отведение глаз, ни снотворное.
Глаза парня изумленно расширились, но растерялся он ненадолго. Рванул наперерез той группе мужиков, едва проскочив, плетением столкнул троих прямо на Альмода. И попытался затеряться в толпе.
Альмод бежать не стал. Шагнул в сторону, собрал нити, не обращая внимания на матерящихся людей. Эрик застыл, увязнув в густом, точно студень, воздухе. Дернулся раз, другой, обмяк. Мужики, разглядев знак чистильщика, убрались прочь. Альмод не удержался от соблазна: сгустил воздух и вокруг головы, чтобы ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пацан снова задергался. Попытался разорвать плетения, но Альмод перехватил. Помедлил, прежде чем распустить. Не слишком долго, не так, чтобы Эрик успел задохнуться всерьез. Просто чтобы запомнил, кто держит в кулаке его жизнь.
Нити распустились. Пацан пошатнулся, хватая ртом воздух. Не свалился. Неплохо. Альмод крепко взял его под локоть, широко улыбнулся. Посмотрел в глаза:
– Еще раз попытаешься сбежать – найду и убью.
Пацан взгляд прятать не стал. Хороший взгляд, ненависть в нем плескалась, не страх. Может, и выйдет толк.
Девчонка оказалась пустышкой. Что вчера, что сегодня… Может, она и хорошая ученица, но в жизни все равно дура дурой. Жаль, много лет они проходили двое на двое. Ингрид, конечно, свой парень, но все же и ей надо порой отвести душу, поговорив о девичьем.
Он повлек Эрика за собой. Тот дернулся:
– Пусти! Сам пойду!
Альмод разжал руку. Если что, успеет поймать. Но парень молча пошел рядом.
А может, оно, наоборот, к лучшему. Фроди еще не успокоился после гибели Уны. Видеть на ее месте девчонку ему было бы тяжело. Впрочем, какая разница, кто займет ее место, пацан или девчонка? Уны больше нет, и пусть Творец примет ее душу, как до того – душу Сольвейг. И отходить Фроди будет еще долго. Говорил же ему Альмод: не привязывайся. Хотя когда и кому удавалось по-настоящему справиться с сердцем?
– Эрик! – закричали сзади. – Господин чистильщик! Подождите!
Пацан оглянулся.
– Йоран! – расплылся он в улыбке.
Альмод тоже остановился:
– Надеюсь, этот не будет проситься на твое место?
Паренька, что подбежал, тяжело дыша, он видел на курсе Стейна. Дар слабенький, но плетет чисто. С мечом лучше многих сверстников, но ничего особенного.
Колкости чистильщика не заметил ни один из мальчишек.
– Успел, – выдохнул тот, второй. Застыл, явно не зная, что сказать.
Эрик улыбнулся:
– Хорошо, что успел.
Врет. По глазам видно – хочет завыть в голос. И тоже не знает, что сказать. Наверняка собирались после экзаменов устроить попойку, чтобы проститься как следует. Спьяну клясться друг другу в вечной дружбе, утром разъехаться с тяжелыми головами. Даже писали бы друг другу первое время, пока не заглохло все само собой. Так было бы понятно и просто, а сейчас – не пойми что.
– Быстро слухи расходятся, – произнес Эрик.
– А ты как думал? Весь университет гудит, как ты срезал… – Второй осекся, быстро глянув на Альмода. Он усмехнулся. Мальчишка сглотнул, отводя глаза. Хлопнул Эрика по плечу. – Ты пиши, ладно?
– Куда?
– Ах да! Я же еще не решил, к кому из троих… Тогда я буду писать.
– В столицу, в ставку чистильщиков, – вмешался Альмод. – На любой почтовой станции знают.
Еще бы не знали: почтовую службу держат сами чистильщики.
– Ага, в общем… Не пропадай там.
– Не пропаду, – снова улыбнулся Эрик. – А ты напиши, как сдал и к кому все же решил пойти.
– Ага. Это…
Альмод видел, что мешает им. Можно, наверное, отвернуться: все равно, даже если захотят, далеко не убегут. Но не стоит провоцировать пацана снова испытывать терпение командира.
– В общем, не пропадай, – закончил второй.
– И ты тоже. Удачи завтра.
– Иди к демонам!
Чистильщик мысленно усмехнулся. Ничего не изменилось за десять лет: все те же школярские суеверия. Лицо Эрика дернулось, словно он на миг не совладал с эмоциями.
– На демона я, пожалуй, не тяну, – сказал Альмод. – Но нам пора.
– Ага.
Эрик порывисто обнял приятеля и тут же отшатнулся, явно смутившись. Сопляки. Альмод двинулся прочь не оглядываясь. Пацан зашагал следом. Надо бы привыкать, что теперь он не пацан, а четвертый.
Нет, врать себе – последнее дело. Не детишки виноваты в его дурном настроении. Никогда нельзя возвращаться туда, где ты был по-настоящему счастлив. А в Солнечном он был счастлив. Острый ум обеспечивал ему любовь преподавателей и поблажки. Деньги отца и щедрость, с которой Альмод ими разбрасывался, – положение среди остальных. Он прекрасно сознавал, что иссякни поток серебра – половина приятелей от него отвернутся, но это не имело значения. Мало радости в симпатии глупцов, хотя и из нее можно извлечь пользу. Важны были те немногие, кого он по-настоящему ценил. Только он потерял их след, когда оказался в карцере чистильщиков. Для всего мира он тогда умер, и воскресать не стоило.
А ведь ему прочили место на кафедре. Соглашаться Альмод не собирался, не хватало еще всю жизнь возиться с бестолочами. Сейчас у него была возможность обходиться с дураками так, как те того заслуживали, – еще одна привилегия, которая почти примиряла его с нынешней жизнью. А тогда он намеревался послать к демонам кафедру и диссертацию.
Он собирался домой. Пусть он не мог наследовать, хотя отец когда-то и усыновил его по всем правилам, но все еще мог стать верным помощником. Поэтому усердно учился. Чтобы не подвести, чтобы отец мог положиться на него во всем. И зря тот отказывался жениться, Альмод понял бы его и с ревностью как-нибудь справился бы. Но вышло так, как вышло.
– У тебя кто-то есть? – спросил он.
Эрик глянул недоуменно: дескать, сам не видел?
– Родители, братья-сестры? – уточнил Альмод.
– Нет.
– Хорошо.
Никогда нельзя возвращаться туда, где ты совершил величайшую в жизни ошибку. Если бы не слезливое, полное отчаяния и сожаления письмо, отправленное в последний вечер со станции, не было бы того сердечного приступа. Но сожалениями ничего не вернешь. Точно так же, как извинениями. Альмод в который раз запретил себе думать об этом.
Зря он сюда приехал.
Он привел четвертого на станцию: для своих там всегда находились комнаты. Просторные, с нормальной постелью для каждого. Даже оставалось свободное место по центру, карту расстелить, если что. И чистые. Не чета обычным постоялым дворам, где гостей, точно селедку в бочки, распихивали по комнатам, в каждой из которых кроватью, одной на всех, служил широкий настил с брошенным поверх тюфяком. Клопы, тараканы… Альмод про себя передернулся, вспомнив, как однажды выудил таракана из похлебки. Хозяин получил по заслугам, конечно, но ощущение гадливости все равно осталось. На почтовых станциях подобного не бывало и быть не могло, если кто-то из гостей случайно завозил, мгновенно вытравливали.
Ингрид подняла голову на звук открывшейся двери. Улыбнулась, оглядев пацана. Тот коротко поклонился. Так и подобает приветствовать тех, с кем встречался, но кому не был представлен. Сразу видно, кто наставник: Лейв и из неотесанной деревенщины делал знатоков этикета. Ингрид ответила поклоном и села на кровать, где была разложена игральная доска. Походная, маленькая, фигурки со штырьками, которые втыкали в отверстия в клетках.
Надо же как-то коротать время в дороге. В «загони льва» неплохо играли все одаренные. На второй-третий год в университете большинство школяров обнаруживали, что в кости резаться уже не получается, потому что из испытания удачи игра превращается в стычку на плетениях. Довольно скоро отпадали и карты: натренированному учением уму слишком легко становилось держать в памяти вышедшие из игры картинки и просчитывать расклад. Так что карточная игра в университете считалась уделом недоумков. Признавать себя недоумком не хотел никто.
На доске тоже можно было жульничать, передвинув или спрятав фигуру, и первогодки нередко пытались. Но такие штучки прекращались сами собой, когда школяры учились держать партию в голове. Происходило это довольно быстро, все равно вечерами особо нечем заняться, не все ж за книгами сидеть. К концу учения те, кто побогаче, имели собственные доски.
Эта досталась Альмоду от предыдущего отряда, когда он оказался единственным выжившим после прорыва. Впрочем, не досталась бы, сам бы купил своим что-то подобное. Неслыханное расточительство по меркам нормальных людей: фигурки из моржового клыка, тончайшая резьба, так что штырьки входят в отверстия идеально, не слишком туго и не слишком расхлябанно, клетки на доске – инкрустация тем же моржовым клыком и черненым серебром. Но он был совершенно искренен сегодня, говоря, что деньги не возьмешь с собой к престолу Творца. Наследников ни у кого из чистильщиков не было, да и быть не могло, так что только и оставалось, что сорить серебром.
Фроди на миг поднял голову, глянул на их нового четвертого и снова уставился на доску. Позиция в игре выглядела равной, так что дело было явно не в том, что он не хотел отрываться от напряженной партии. Впрочем, Альмод ничего другого и не ожидал.
Что Уна не жилец, было ясно с самого начала: тварь прошла между ребрами, как на грех, не задев ничего жизненно важного. Альмод, не привыкший врать своим, предложил остановить сердце. Быстро, чисто и безболезненно. Уна отказалась. Сказала, что Творец никогда не посылает испытаний свыше тех, что мы в состоянии перенести, и самоубийство – великий грех, даже если выполнено чужими руками.
Альмод давно не верил ни в Творца, ни в Насмешника, но спорить не стал. Неделю она выхаркивала омертвевшие легкие. Неделю Фроди не отходил от ее постели, порой так и засыпал сидя, не выпуская руки.
К четвертым всегда приходилось притираться, и каждый раз казалось, что новенький никогда не сумеет заменить того, на чье место пришел. Альмоду везло: такое случалось нечасто. Хотя, кто знает, может, привык бы уже, и не саднило бы так внутри.
А вот пацан явно холодной встречи не ожидал, вон как лицо вытянулось. Что ж, придется привыкать, что он теперь не первый ученик, любимчик наставников, а просто сопляк, который толком ничего не умеет. Которому еще предстоит показать, чего он стоит.
Или умереть.
– Это Эрик, наш четвертый, – сказал Альмод. – А это – Фроди, второй, и Ингрид, третья. – Глянул на доску – пожалуй, даже запоминать партию не стоит, только начали. – Сворачивайтесь. Лошадей готовят.
Пацана надо отвезти в ставку, до посвящения от него будет мало толка. Альмод предпочел бы пройти между мирами, а не трястись на перекладных девять дней. Но незачем напрасно искушать судьбу: каждый переход – игра в орлянку со смертью, удержишь плетение или нет. Был бы он один, рискнул бы. Но он был не один.
Фроди развернулся, потягиваясь, и снова оглядел Эрика:
– Запал тебе этот мальчишка.
– Видел бы ты, как его отстаивал Лейв! – ухмыльнулся Альмод.
– Это называется «отстаивал»?! – не удержался пацан.
А может, парень его раздражает только потому, что наставник пытался его удержать? Он завидует? Этому сопляку? Только потому, что человек, которого он десять лет не видел и не увидит еще столько же, всерьез хотел его защитить, тогда как самого Альмода отдал беспрекословно?
Глупости какие.
– Когда забирали меня, он не сказал ни слова. Может, еще через десять лет…
Альмод осекся: на шее ожил амулет.
Этого не могло быть. Он сам посылал голубя с первой же станции, до которой они добрались после гибели Уны. В ставке должны были знать, что у них нет четвертого. Это должны были знать все пророки. Никто не отправит на прорыв неполный отряд. Голубь не долетел? Но и тогда их не полагалось трогать, пока не вернутся в ставку и не отдохнут, людей хватало. Бдящий пророк ошибся? Такое случается. Впрочем, не все ли равно почему. Выбора-то нет. Альмод потянул из-за ворота цепочку.
Фроди грязно выругался. Ингрид, слетев с кровати, сунулась за картами. Пацан, раскрыв рот, смотрел, как из торбы, такой же, что принес ему Альмод, появляется папка из жесткой кожи, как разворачивается на полу карта. За такую любой купец отдал бы целое состояние, некоторые даже нанимали убийц – разумеется, безуспешно.
Альмод опустил на карту кольцо амулета, и оно стремительно поползло к окрестностям Кленовых лесов. Лицо четвертого стало сосредоточенным: явно пытался разобраться в плетении. Благо, рта не раскрывал – за неуместные сейчас вопросы мог бы и огрести. Потом как-нибудь, в спокойном месте, стоит показать, если сам к тому времени не разберется. Этот может.
Амулет остановился, Ингрид вытащила карту провинции, крупную и подробную, амулет снова пополз, серебряное кольцо очертило окрестности Лиственя. Альмод подхватил его плетением, сжал в кулаке, полуприкрыв веки. Перед глазами сами собой появились поля, еще черные по этому времени, лес в паре перестрелов, деревня у горизонта. И ориентиры для перехода.
– Все, – сказал он, возвращая амулет на шею. – Погнали!
– Ерунда какая-то. – Ингрид сложила карты в сумку. – Нас трое.
Альмод пожал плечами:
– Нас четверо.
Много ли толка будет от четвертого, не прошедшего посвящение? Силен, плетет быстро и чисто, хорошая реакция… для того, кто только-только получил перстень. Но, если бы третьего дня они схватились всерьез, от пацана осталось бы мокрое место прежде, чем он успел бы сообразить, что вообще происходит. Потому что посвящение раскрывает истинные возможности разума и тела.
Командир подхватил сумку. В конце концов, вовсе не обязательно этот прорыв будет серьезным. Альмод привык доверять чутью, а то прямо-таки орет дурным голосом. Но вдруг он беспокоится лишь потому, что пока совершенно не может положиться на четвертого?
Фроди глянул быстро и остро, но промолчал. Альмод изобразил на лице всю уверенность, на которую был способен. Что бы ни происходило вокруг, сомнения командира не должен видеть никто. А выбирать все равно не приходится. Прорыв вот-вот раскроется, и сдерживать его им. Позвать помощь можно только одним способом, и Альмод предпочел бы оттянуть момент, когда придется его использовать. Хорошо бы вообще никогда не пришлось.
Пацан вопросов задавать не стал, закинул сумку за плечо, двинулся за остальными.
По лестнице спускались почти бегом да и потом не мешкали. Фроди досадливо оглядывался – четвертый то и дело срывался на бег и все равно едва поспевал. Альмод сам едва сдерживал раздражение, хотя прекрасно понимал, что парень не виноват. Чистильщикам приходилось ходить много и долго, а школяры выбирались из ворот университета не дальше поселка. Да и зачем, собственно? И все же сейчас все это было очень некстати.
Отойдя от городской стены на добрую сотню ярдов, Альмод огляделся. Дорога почти пуста, стража у ворот стоит, если что. Можно.
Остальные уже привычно отступили, настороженно замерев. Ингрид дернула пацана, чтобы не мешкал, тот повиновался безмолвно. Соображает, когда не стоит лезть под руку с вопросами. Может, и выйдет толк.
– Смотри и запоминай, – сказал Альмод. – Молча. Спрашивать будешь, когда я разрешу.
И начал плести проход.

4

Эрик мысленно пожал плечами. Молча так молча. По правде говоря, он вообще не слишком понимал, о чем с ними всеми говорить. Но, когда чистильщик начал плести, едва не забыл о запрете. И этот человек утверждал, что дипломное плетение против правил?! Да то, что творил он сам, вообще не укладывалось ни в какие законы и правила! В следующий миг Эрик узнал часть плетения и едва не рассмеялся вслух.
Что-то подобное шепотом передавали друг другу школяры младших курсов, утверждая, что так можно вызвать демона. Ни у кого ни разу не получилось, а через пару лет и в демонов уже никто не верил. Конечно, то, что сейчас создавал Альмод, походило на страшные школярские тайны не больше, чем парадный портрет кисти придворного художника – на детский рисунок из кружочков и палочек, но как в детских каракулях безошибочно угадывается голова, туловище и конечности, так и здесь…
Интересно, что было раньше: школяры в своей наивной вере в демонов и другие миры нащупали что-то, что потом доработали знающие и опытные, или кто-то случайно углядел не предназначенное для его глаз, а потом, передаваясь из уст в уста, плетение и вовсе потеряло смысл?
Школярские легенды говорили, что демоны приходят из другого мира и в плетение нужно заложить его приметы. Здесь же… Эрик руку бы дал на отсечение, что чистильщик вплел привязку к какому-то конкретному месту на земле. Что там было на карте? На зрительную память он никогда не жаловался. И если пересчитать пропорции, соизмеряя расстояние на карте с предполагаемой реальностью… В другое время он бы завопил в голос от восторга, поняв, что происходит. Или он ошибся? То, что получилось, вовсе не походило на призрачный мост, или как там должен выглядеть путь, в сотни раз сокращающий расстояние.
Над самой землей повисло здоровенное черное облако со странно четкими краями, от одного взгляда на которое почему-то поднялись дыбом волосы на затылке. Он попятился, успев заметить, что и чистильщики настороженно отступили на пару шагов. Альмод с полминуты напряженно вглядывался – или вслушивался? – в то, что получилось. Потом в его поднятой ладони соткалось нечто напоминающее мяч… или клубок? Чистильщик подкинул это вверх. Предмет завис на миг, а потом исчез в облаке, оставив снаружи что-то похожее на конец золотистой шелковой ленты.
– Ингрид, вперед. Эрик – идешь за ней в трех шагах, и упаси тебя Творец отойти от ленты дальше чем на шаг. Фроди, я последний.
Ингрид шагнула в облако и исчезла. Не так, как бывает в тумане, когда очертания постепенно расплываются, пока не станут совсем неразличимыми, а словно за спиной закрылась дверь.
– Давай! – сказал Альмод.
Эрик выдохнул короткую молитву, шагнул в черноту и едва удержался на ногах. На миг ему показалось, что небо и земля поменялись местами, желудок подскочил к горлу и затрепыхался, не желая устраиваться обратно. Он сглотнул горькую желчь и огляделся.
Все вокруг было неправильным. Красная земля. Черное небо. Синее мохнатое солнце, раскинувшее в стороны извивающиеся щупальца.
– Что застыл, шевелись! – ощутимо толкнул в спину Фроди.
Лента лежала на красной земле золотой полосой, прямой, как натянутая струна. Эрик послушно зашагал следом за Ингрид, размышляя, что если и вправду существуют подобные места, то в них самое место демонам. И в следующий миг понял, что накаркал. Откуда-то со стороны солнца – поначалу ему показалось, что это оторвался злой луч, расщепившись на щупальца, – беззвучно ринулось нечто. Эрик, вскрикнув, инстинктивно рванулся в сторону. Что-то вцепилось в плечо – сильно и жестко, сколько ни дергайся, не вырвешься.
– Сказано было: от ленты ни на шаг!.. – прошипело из-за спины. – Память девичья, башковитый?!
– Сам ты!.. – огрызнулся Эрик, вырывая руку.
Нечто стремительно отлетело обратно, будто стукнувшись о преграду в полуярде над головами. Остановилось, снова рванулось к ним, расплескало щупальца по чему-то невидимому.
Охнул Альмод. Эрик оглянулся: командир замер, скрючившись, сжимая виски. Но тут же выпрямился.
– Вперед, быстро!
Ингрид рванула по ленте туда, где, если хорошо вглядеться, можно было увидеть что-то напоминающее облако.
Эрик замешкался.
– Тебе отдельное приглашение надо? – ехидно поинтересовался Альмод. Он снова поморщился. – Вперед и бегом, ну!
И, похоже, «бегом» и в самом деле означало бегом, потому что за спиной ровно и часто топали башмаки Фроди, подгоняя, и Эрик несся так, словно за ним гнались разом все демоны из его детских страхов. Он сам не понял, как небо снова стало синим, а под ногами оказалась зеленая трава.
Трава? В окрестностях университета едва истаивал снег. Эрик не додумал эту мысль, сложился вдвое, пытаясь отдышаться. Фроди отдернул его в сторону, оттаскивая от прохода, из которого выступил Альмод, на ходу сбрасывая – не распуская – плетение. Нити рассыпались. Командир ухмыльнулся:
– Удержал.
Смахнул кровь из-под носа, растер – между пальцами полыхнуло пламя.
– А что… – начал было Эрик.
– Сдохли бы, если б не удержал, – сказал Фроди.
– Однозначно. Небо было черное, – непонятно добавил Альмод.
Эрик хотел было спросить, что это значит, и что за странное чудище это было, и почему они все так уверены, что это был бы конец, ведь если все, кто не удерживал плетение под черным небом, однозначно мертвы, то кто мог об этом рассказать? И много что еще. Но тут Альмод снова выпрямился, чуть склонив набок голову, словно к чему-то прислушиваясь, а рядом так же замерла Ингрид.
Эрик и сам успел – не услышать, скорее почувствовать – что-то странное, словно трещала сама ткань бытия, прежде чем его толкнули, сбивая с ног. Он отлетел на добрых два ярда, удар о землю вышиб из легких воздух, в голове зазвенело. Откуда-то, будто издалека, донесся крик, прорвался сквозь звон в ушах. Эрик вскочил. Рядом корчился и кричал Фроди, а на спине у него расползалось…
Это походило на пчелиный рой, или на муравейник, или на термитов, про которых писали путешественники, только у этих – штук? существ? – не было ни голов, ни ног… да вовсе не было ничего похожего на органы. Словно какой-то шутник просунул в дыру мира устье огромного мешка, заполненного каплями и бусинами дымчатого стекла, и начал высыпать их, предварительно швырнув пару пригоршней на человека.
И там, где они коснулись тела, рассыпалась трухой одежда, исчезала плоть.
Альмод, не касаясь, отшвырнул Фроди в сторону, переворачивая на живот, и пустил с ладони поток слепяще-желтого огня. Эрика едва не вывернуло от запаха паленого мяса, а Фроди закричал еще громче и отчаяннее. Пламя исчезло. Фроди вскинулся на четвереньки, снова распластался по земле, не переставая кричать. Альмод яростно выругался, и в начатом плетении Эрик узнал свое дипломное. Только у него получалось через два раза на третий, а чистильщик работал быстро и уверенно. Но зачем?
– Я не удержу одна! – крикнула Ингрид.
Эрик оглянулся.
Капли, или насекомые, или чем там на самом деле были эти тусветные твари, все сыпались и сыпались, но не отскакивали от земли, а будто прилипали к ней, раскатываясь в стороны, и там, где только что росла трава, уже не осталось ничего даже похожего на зелень. Но разглядеть получше Эрик не мог, потому что Ингрид плела барьер, и твари уже не катились, а натыкались на него и собирались сперва горкой, потом – словно наполняя огромный невидимый стакан.
– Что делать? – спросил он.
– Жги!
Пламя бессильно скользнуло и рассыпалось.
– Горячей!
Эрик прокусил губу до крови. Внутри столба, очерченного Ингрид, полыхнуло изжелта-белым.
– Так?
– Да. Теперь держи!
Он кивнул, понимая, что надолго его не хватит. Дар Даром, способности способностями, но ничто не дается просто так.
Ингрид шмыгнула носом, втягивая красную каплю.
– Альмод! Все ляжем!
– Готово.
Чистильщик выпрямился, шагнул ближе, и Эрик снова узнал свое плетение. Только теперь это походило на мельчайшее сито, подставленное как раз под «устьем», из которого все сыпались и сыпались твари.
– Ингрид, можешь отпускать.
– Но…
– Подхвачу, если что. Мне любопытно, – улыбнулся Альмод.
Эрик не раз видел подобное выражение лица у профессоров, собиравшихся показать школярам интересный эксперимент.
– Нашел время, твою мать!
Он снова ухмыльнулся:
– Как еще проверить, не попробовав? Отпускай. Эрик, ты тоже.
Пламя погасло. Столб дохлых тварей осыпался со стеклянным звоном. Ничего не произошло. Только падали и осыпались новые капли, ведя себя как совершенно обычная стеклянная дробь, круглая и безвредная.
– Охренеть… – выдохнула Ингрид, оседая наземь.
– Ага, – согласился Альмод. – Вот тебе и нет практического применения.
– Так они в самом деле живые? – поинтересовался Эрик.
Ни за что бы не поверил. Но плетение действовало на эти… штуки? тварей?.. как на любое живое существо: когда распад берет верх над созиданием, приходит смерть.
– Не просто живые. Разумные. Если дать им этот разум проявить.
Ингрид передернулась:
– Не накаркай.
– Не в этот раз точно, – пожал плечами Альмод. – Эрик, подхватишь? Твое плетение, в конце концов.
Эрик кивнул, сосредоточился. Хоть бы с первого раза получилось, еще не хватало опозориться перед этими.
– Да ладно?! – удивилась Ингрид.
Альмод кивнул.
– Любимчик Лейва, значит… – протянула она.
– Хватит! – не выдержал Эрик. – Я не виноват, что у меня есть мозги!
Плетение, конечно же, сорвалось. Он ругнулся, начал сначала.
– Ингрид, присмотри за Фроди, – сказал Альмод. – Мы вдвоем разберемся.
Твари сыпались. И сыпались.
– Как долго это длится обычно? – спросил Эрик.
– По-разному. Когда пару минут. Когда час. Однажды – сутки, и мы уже думали, что не удержим.
– А как узнать?
– Никак. – Альмод помолчал. – Держать это куда проще, чем огонь. Знать бы раньше…
Он дернул щекой, словно вспомнив что-то неприятное. Эрик любопытствовать не стал. Так и молчали, пока что-то неуловимое в мироздании снова не изменилось и поток не иссяк.
Альмод удовлетворенно кивнул:
– Ингрид, давай к старосте. Кроме платы пусть выделит избу и пришлет кого-нибудь с носилками.
Эрик огляделся: черные поля, лес примерно в полулиге. Дома у горизонта. Надо же… Впрочем, он слышал, что прорывы всегда бывают недалеко от жилых мест. Словно тварям мало силы самого мира, подавай силу разумных.
Девушка помедлила:
– Нас не должны были звать, пока не привели четвертого.
– Да. – В голосе Альмода прозвучало раздражение, словно она говорила о чем-то очевидном. – Узнаю, кто пророчил, – голову откручу.
– Если не случайная ошибка.
– Это я тоже узнаю. Иди, сейчас все равно ничего не исправить.
Девушка, кивнув, направилась к деревне.
– А ты давай сюда, кое-что покажу.
Альмод снова опустился рядом с Фроди, Эрик присел рядом. Оказывается, тот был не только жив, но и в сознании. Процедил сквозь стиснутые зубы:
– Подопытную крыску нашел?
– А как же.
На то, что осталось от спины, смотреть было жутко – алое, сочащееся сукровицей месиво, темно-багровые струпья, кость… «Край лопатки», – определил Эрик, прежде чем успел ужаснуться. Нельзя же смотреть на живого человека как на экспонат анатомического театра?..
Или можно? Лицо и голос Альмода были абсолютно спокойными.
– Вот здесь, здесь и здесь, – показал он. – Не успел сжечь, твари ушли в ткани.
Эрик кивнул. Узкие глубокие раны, словно оставленные стилетом. «Нет, – поправил он себя, – от стилета рана походит на щель, а здесь словно проткнули металлическим прутом, смазанным чем-то едким, вроде крепкого купоросного масла». Струп вокруг раны был заметен, даже несмотря на ожоги и алую сукровицу.
Творец милосердный, о чем он вообще?!
– Попадая в живое, тварь начинает делиться. Примерно раз в полминуты…
Через минуту – четыре, прикинул Эрик. Через пять – больше тысячи.
– …естественно, выжирая все, чего касается. – Альмод помолчал, явно подбирая слова. – На самом деле не столько выжирая, сколько высасывая, тварям нужна не плоть, а жизнь. Но по большому счету разница интересна только ученым ордена, там, в столице.
– А если ограничить, как… – Эрик мотнул головой в сторону груды безжизненных тварей. – И вытащить?
И тут же подумал: «Неминуемо прихватив окружающие тварь ткани и оставив рваные раны. Но если альтернатива – дать сожрать человека заживо… Кстати, почему тогда Фроди до сих пор жив? Прошло явно больше пяти минут. Сколько, кстати? Четверть часа?» Ответа не было. Казалось, минула вечность.
– Да, обычно так и делают, если успевают.
…Полминуты – это много. Обычно. А когда твари сыплются с неба? Или – Эрик слыхал и о таком – вырываются из земли чудовищным ключом? Он поежился: одно дело – слышать от чистильщика «могу отправиться к Творцу в любой момент», другое – осознать, как именно это произойдет, и не с почти незнакомым человеком, а с тобой. Когда-нибудь.
А сколько вообще живут чистильщики? И почему Фроди не сожрали? Что делал Альмод, пока они с Ингрид удерживали тварей? При чем тут его дипломное плетение?
– Но просто извлечь почти всегда недостаточно, – продолжал командир. – Потому что омертвение, которое вызывают твари, от этого замедляется, но не останавливается. Оно вообще не останавливается, никаким плетением – или никто пока просто не узнал, как это остановить.
Эрик перевел взгляд с искаженного болью лица Фроди на спокойное Альмода. Что надо иметь – или чего не иметь – в душе, чтобы при еще живом человеке подробно и хладнокровно рассказывать, как тот будет умирать?
– Иссечь в пределах здоровых тканей тоже не помогает? – спросил он.
Это урок. Просто урок. Как в университете. И если уж Фроди не кричит от страха, то ему и подавно нельзя. А что внутренности смерзлись в ледяной ком и не хватает дыхания – так это пройдет.
– Да, иссечь помогает, когда есть возможность. Но она не всегда есть.
И в самом деле, грудную клетку не вскрыть, в мозг не залезть, и это только то, что приходит на ум в первую очередь.
– Уна продержалась неделю, – сказал Фроди. – Пока омертвение не дошло до сердца.
Альмод словно не услышал.
– …как вот здесь, смотри.
Эрик мысленно присвистнул. Отверстие уходило между двух ребер прямиком в печень. Конечно, любой целитель остановит кровотечение, не дав человеку умереть на месте, – как это, похоже, сделал Альмод. Но… Как ни старался Эрик, он не мог увидеть ничего необратимого. Да, небольшая зона омертвения вдоль раневого канала, но, если не допустить заражения, заживет даже без помощи целителя, а если помочь – дня через три на ноги встанет.
Иссечь в пределах здоровых тканей. А если… выжечь… высушить?.. Эрик пока не мог подобрать точного слова. Словом, уничтожить окончательно, чтобы омертвение перестало распространяться. А до того – не остановить тварь грубой силой, а просто лишить жизни или того ее подобия, что в ней есть, и извлечь спокойно и не торопясь, как любое инородное тело. Что, похоже, и проделал командир. Вот почему дипломное плетение. Но…
– Невозможно плести с такой точностью!
– Возможно, как видишь, – Альмод ухмыльнулся. – Очень удачно я попал на твою защиту.
Эрик выпрямился. Где-то внутри черным клубком свернулась зависть: это была его идея, его шедевр, а какой-то чистильщик просто взял и… И довел идею до ума, действуя с такой легкостью, словно работал с этим плетением не первый год.
И, похоже, спас жизнь Фроди. Те раны, что остались, были серьезными, но не смертельными. Вот так, совершенно буднично. Удачно попал на защиту…
Альмод поднял с травы бусину твари, превратившуюся из серой в дымчато-алую, и вложил в руку Фроди:
– Держи на память. Оправишь в золото – красивая штука выйдет.
– Дороговата безделушка получилась, – хмыкнул тот. Сжал кулак. – Если бы ты знал это плетение десять дней назад, Уна была бы жива.
– Да. Но я его не знал.
– Ты собирался стать целителем, – догадался Эрик. – Но ведь профессор Лейв…
– Я очень удивился, обнаружив, что он начал готовить практиков. С другой стороны, ученику так проще пристроиться. Живешь в доме какого-нибудь благородного, лечишь его матушке мигрени, а батюшке – подагру, хозяину варишь самогон, от которого не бывает похмелья, попутно наставляешь рога и в ус не дуешь. Не забывай только десятину университету платить.
Эрик невольно усмехнулся. Да, для кого-то идеальная жизнь.
– Но в мое время он натаскивал целителей, – добавил Альмод.
Он снова нагнулся, подхватил еще одну бусину дохлой твари – теперь серую. Сунул в кошель. Фроди усмехнулся и прикрыл глаза.
– Не бери в голову, – сказал командир. – Это не для нового четвертого. Просто я обещал Лейву образчик.
Фроди долго смотрел на него снизу вверх. Наконец медленно произнес:
– До сих пор ты мне не врал.
– И сейчас не вру.
– Дурная примета – подбирать тварь для образца раньше времени.
– Для образца. Но не для подарка старому знакомому. Одному Творцу ведомо, когда нас занесет в Солнечный в следующий раз, вот и все. – Альмод достал нож и начал срезать с Фроди остатки рубахи. Глянул на Эрика. – Чего стоишь столбом? Если силы есть – займись, только не увлекайся, за раз мы это и вдвоем не затянем.
Сил после всего происшедшего оставалось не так уж много, но Эрик опустился на колени рядом. И замер, заметив грубый шрам кольцом вокруг шеи Фроди. Перевел взгляд на запястье, с которого как раз сполз рукав. Растерянно посмотрел на Альмода. Тот продолжал свое дело как ни в чем не бывало и, если и заметил заминку, никак не дал это понять. И то правда – едва ли командир не знал, что под его началом ходит беглый каторжник.
Творец милосердный, куда он попал?!
Эрик стиснул зубы. Как бы то ни было, сейчас перед ним ожоги второй-четвертой степени на большой площади и три глубокие раны с повреждением внутренних органов. Только это на самом деле имеет значение.

5

– Почему чистильщики не носят броню? – спросил Эрик, когда они шли к деревне.
Если бы твари высыпались на металл, их можно было бы просто стряхнуть, и Фроди остался бы цел… или ранен далеко не так серьезно.
– Почему одаренные вообще не носят броню? – ответил Альмод вопросом на вопрос.
– Носят, – сказала Ингрид. – Королевские гвардейцы, та дюжина, что стоит рядом с троном во время королевских аудиенций. И прочих церемоний.
– И кого эти доспехи должны защищать на самом деле?
Она кивнула:
– Да, их задача – сомкнуть ряды и вывести его величество. Любой ценой.
– А еще красиво, наверное, – ухмыльнулся Альмод. – Позолота, камни…
Ингрид тоже усмехнулась, вслух ничего не сказав.
Действительно… Эрик всегда считал это само собой разумеющимся – одаренным не нужны доспехи. Хотя, если подумать, большинство приемов меча метило в лицо или горло. То есть явно рассчитывалось на облитого кольчугой или затянутого в бригандину противника. Но, может быть, потому что их переняли у пустых? Сами-то одаренные предпочитали отнюдь не сталь. Потому что пустого можно остановить на расстоянии, а от плетений ни один доспех не поможет? Нет, тогда и мечи не нужны. Их ведь затем и носят, чтобы не оказаться беззащитным, когда кончатся силы плести. И Стейн учил не только боевым приемам, но и чувствовать предел, успевать остановиться прежде, чем плетение начнет тянуть силы из тела, чтобы, взяв меч, не отмахиваться им, точно дубиной, потому что колени уже стали ватными, а в голове звенит…
– Каково плести в доспехах? – спросил Эрик.
Альмод широко улыбнулся. Ингрид покачала головой:
– Словно видишь мир через бычий пузырь, а в ушах вата. Не небесное железо, конечно…
Но и так ничего хорошего, похоже. Одаренные ведь видят плетения не глазами, да и плетут не руками, если уж на то пошло. Наверное, столько железа отгораживает не только от клинков или стрел, но и от чего-то, что связывает мир и Дар…
Он вытаращился на Ингрид, вдруг поняв, что, раз ей доводилось плести в доспехах, значит… Рот открыть не успел, Альмод сжал локоть и едва заметно качнул головой.
В ордене не принято расспрашивать о прошлой жизни? Мог бы и сам догадаться. Вряд ли кому-то приятно вспоминать о том, чего уже не вернуть.
– Но дело не только в плетении, – сказал Альмод. – Доспех не поможет. Сожрут.
– Я слышал, твари не жрут неживое.
– Да, – согласился Альмод. – В Озерном на улицах лежали вещи, остались стоять дома и сараи. Но только те, где не пытались спрятаться люди. На костяках, оставшихся снаружи, не было ни клочка ткани, ни пряжки. Твари прожрут любой камень, любую сталь, что угодно, лишь бы добраться до живого.
– Но как…
– Я не знаю, разумны ли они. Пути Творца неисповедимы. Но очень похоже, что разумны. Особенно когда успевают кого-то сожрать и собираются в тело.
– Это как?
– Сам увидишь. И молись, чтобы как можно позже.
Дом, куда их пустили, оказался просторным и чистым: беленая печь, яркие домотканые половики и даже кровать, застеленная лоскутным покрывалом. Роскошь, неслыханная для деревни. Хозяева вместе с детьми перебрались к родичам, оставив дом в распоряжение чистильщиков. Альмод велел уложить на кровать Фроди. Остальные растянулись на лавках: хотя до вечера было еще далеко, устали все.
В доме, где рос Эрик, тоже все спали на лавках, и, если бы не проснувшийся Дар, он никогда бы и не узнал, что бывает по-другому. Что ж, несколько ночей – не вся жизнь, перетерпит как-нибудь, хотя вспоминать то, что было до университета, не хочется. Впрочем, он и лиц родителей толком не помнит: так усердно старался забыть.
Эрик прикрыл глаза, кажется, лишь на миг, а когда открыл снова, солнце в окне почти ушло за крыши, а в избе одуряюще пахло вареной курицей. Он только сейчас сообразил, насколько голоден: перед защитой толком не поел, слишком волновался, а потом день понесся взбесившейся лошадью, и стало вообще не до того.
– Садись, – улыбнулась Ингрид, водружая на стол чугунок, в котором обнаружилось густое варево из курицы и пшена.
Альмод наполнил миску первым, но вместо того, чтобы начать есть, отошел к кровати. Тронул спавшего на животе раненого за запястье:
– Будешь?
Тот вскинулся, просыпаясь, охнул – резкое движение явно разбередило недолеченную спину. Кивнул.
Альмод опустился прямо на пол, пристроив миску на поднятое колено, взялся за ложку.
– Сам, – сказал Фроди, неловко сдвигаясь к краю постели. – Еще не хватало.
– Сам так сам, – не стал спорить командир.
Уходить, впрочем, не стал, так и держал миску, пока Фроди не вернул ложку.
За столом молчали. Альмод ел быстро и равнодушно, словно ему было совершенно все равно, что класть в рот. Ингрид поглядывала на него встревоженно, но ничего не спрашивала. Эрик и подавно помалкивал. Доев, поднялся из-за стола, оставив на нем грязную посуду, как привык: в университете слуг хватает. Шагнул было к двери: зачем сидеть в четырех стенах, когда на улице самая настоящая весна? Он успел за зиму соскучиться по зеленой траве и яркому солнцу. Но странно, что купцы не ходят так из конца в конец мира. Да, опасно, но вряд ли опаснее, чем там, где спят в доспехах, не выпуская из рук оружия.
– Посуду помой! – окликнула его Ингрид. Эрик обернулся. Девушка двинула по столу стопку сложенных друг в друга мисок. – Бочка с водой в сенях, шайка там тоже есть, нагреешь как-нибудь сам.
– Я?! – изумился он. – Но…
Он хотел сказать, что никогда такого не делал. Видел в детстве, но когда это было.
– А кто еще? Мы с Альмодом готовили, значит, тебе мыть. Не Фроди же.
Эрик сильно сомневался, что Альмод снизошел до готовки. А вот в том, что на новичков всегда сваливают самую грязную и неприятную работу, был почти уверен.
– Заплатить какой-нибудь девке, за медяк вымоет.
– Здесь-то можно и заплатить. А как ты, интересно, будешь искать девок посреди леса в паре дней пути от жилья?
Эрик смутился. Ну да. Чистильщики за собой слуг не таскают. Привык на всем готовом…
– Если башковитый мальчик боится испачкать ручки, могу я помыть, – фыркнул Фроди, не поворачивая к ним головы. – Только надо, чтобы меня кто-нибудь подержал. Надорвется ж малой.
– Да уж, ты-то явно не боишься испачкать руки! – вспыхнул Эрик. – Наверняка в крови по локоть.
Фроди расхохотался:
– Ага, по плечи. В крови таких же башковитых сопляков. – Он повернул голову, зыркнул жуткими черными глазами. – И знаешь, не жалею.
– Хватит! – рявкнула Ингрид. Повернулась к Эрику. – Ты совсем дурак или прикидываешься, что ничего не понял?
– Что я должен был понять?
– Да то, что…
– Ингрид! – рыкнул Фроди. – Не надо.
– Но…
– Нет, я сказал!
Что Эрик должен был понять, кроме того, что Фроди он не понравился с самого начала? Где еще он сглупил, кроме этой проклятой посуды? Он оглядел остальных. Альмод наблюдал с непроницаемым лицом. Ингрид явно злилась. Фроди снова отвернулся, только пальцы комкали угол подушки.
– Что я должен был понять? – повторил Эрик.
– Значит, дурак, – заключила Ингрид.
Он схватил миски и вылетел из комнаты.
В сенях едва заметно пахло хлевом: как и везде в деревнях, зимой сюда пускали скотину, и, сколько ни стели соломы, сколько ни намывай, ни скобли доски, запах въедался намертво. По стенам были развешаны серпы, косы, упряжь. Бочка с водой стояла у стены, над ней висел ковш, рядом на грубой табуретке стояла шайка.
Эрик с размаху ливанул туда воды, та выплеснулась, обожгла холодом сквозь рубашку. Он выругался вслух, длинно и грязно: услышь такое кто из профессоров, по головке бы не погладили. Но профессора далеко, а он – здесь, среди странных и страшных людей, и никуда теперь от них не деться. И эта, Ингрид, такая же, а ведь поначалу ему показалось, что она одна из всех смотрит на него если не доброжелательно, то хотя бы непредвзято. Про остальных и говорить нечего.
Он снова выругался: мокрая одежда липла к телу. Подогрел плетением воду до более-менее приемлемой температуры, бухнул в шайку посуду. Только сейчас он обратил внимание, что миски не из глины или дерева, чего стоило бы ожидать от деревенского дома, а оловянные, тонкостенные, с чеканкой по краям. Чистильщиков?
Впрочем, отмывать жирную посуду, наверное, одинаково противно, из чего бы она ни была сделана. «Незачем утруждать себя работой, с которой справится любой полудурок, голова на то и нужна, чтобы делать то, на что никто другой не способен. И получать за это звонкую монету». Кто же из профессоров это тогда сказал? Выходило, что Эрик даже до полудурка не дотягивает, потому что, когда вода начала обжигать пальцы, жир так толком и не отошел. Все же он кое-как справился.
– Перемывай, – сказала Ингрид, едва он показался в дверях, держа стопку посуды перед собой.
Эрик возмущенно уставился на нее:
– Ты даже не посмотрела!
Она ухмыльнулась и поставила в верхнюю миску туесок, обвязанный тканью поверх крышки.
– Щелок. И держи ветошь.
Ингрид водрузила сверху скомканную тряпицу.
– Ты издеваешься, да?!
Она пожала плечами:
– Если бы ты не вылетел как ошпаренный, дала бы сразу. А так – сам виноват.
Эрик медленно, очень медленно закрыл за собой дверь в сени. И, уже не заботясь, услышит ли его кто и что скажет, заорал в голос, со всей дури запустил в стену проклятые миски – те покатились по полу, дребезжа.
Вроде и невелик повод, подумаешь, грязная посуда. Но слишком много всего случилось за день, и сил казаться спокойным больше не было. Он сполз спиной по двери, скрючился, уткнувшись лбом в колени.
В последний раз он так плакал десять лет назад, когда отец, подкинув на ладони увесистый кошелек, развернулся и исчез за дверью, а Эрик остался в огромном незнакомом месте среди чужих людей. Тогда чужая воля отобрала у него дом. Сейчас – Мару. Тогда все обернулось к лучшему. Сейчас у него не будет ничего, кроме опасных переходов между мирами, захолустья вроде этой деревни и иномирных тварей. Пока однажды он не ошибется, как Фроди сегодня. Говорят, Творец всегда управит человеческую жизнь к лучшему. Поверить в это не получалось. И, как десять лет назад, он рыдал и не мог остановиться, пока слезы не иссякли, сменившись гулкой пустотой внутри.
Он медленно, точно дряхлый старик, поднялся, тяжело опираясь о стену, и склонился, чтобы поднять посуду. Провел пальцами по вмятине на оловянном боку, отстраненно подумал: красивая была вещь, жалко. Плетение собралось само, возвращая миске прежнюю форму. Эрик усмехнулся. Если бы не Дар, он никогда не выбрался бы из деревни. Если бы не Дар, он никогда не оказался бы здесь.
Провести жизнь в тяжелой работе, потеряв к сорока годам половину зубов и обзаведясь грыжей, если раньше не сведет в могилу какая-нибудь хворь? Сдохнуть под чужим черным небом, если тот, кто их ведет, не удержит плетение, или пойти на корм тусветным тварям, которые и на тварей-то не похожи? Сегодняшним утром – Творец милосердный, всего лишь утром! – ему бы и в голову не пришла ни одна из этих возможностей. Будущее казалось не слишком ясным, но определенно захватывающим. Да уж, куда как захватывающе.
Взгляд против воли зацепился за блестящее лезвие косы. Эрик медленно протянул руку, коснулся полотна. Опасная штука: неловкое движение, и всерьез покалечишься. Он мрачно улыбнулся, отступая. Всегда есть третья возможность. Но не сейчас – если его хватятся до того, как будет поздно, он станет посмешищем. Значит, хватиться его не должны.
Он плеснул в лицо водой, стирая остатки слез. Никто не должен ничего заметить. И проклятые миски все же придется перемыть. Впрочем, со щелоком все оказалось куда проще. Эрик помедлил перед дверью, мысленно готовясь к очередным насмешкам. Но огрызаться не пришлось, Ингрид забрала у него посуду, спокойно поблагодарив. Положила перед ним чистое полотенце, миску и ложку.
– Это твое. Теперь твое, – поправилась она. – Прибери. Кружку потом дам.
Эрик кивнул, отстраненно подумав, что до него эти вещи, должно быть, принадлежали той самой Уне, о которой вспоминал Фроди. Да уж, если бы она осталась жива, было бы лучше для всех. Но ни одно плетение не могло развернуть время вспять.
Он устроился на лавке, прислонившись затылком к стене, бездумно глядя в пространство. Внутри по-прежнему было пусто. Оно и к лучшему.
Ингрид подсела к Фроди и провела ладонью по его волосам:
– Спишь?
– Скучаю. Мы там ничего нового почитать не купили?
– Кроме того, что ты уже прочитал? – улыбнулась она. – Не успели.
– Жаль.
– У меня есть, – неожиданно для самого себя сказал Эрик.
– Перебьюсь! – отрезал Фроди.
Эрик пожал плечами. Можно подумать, ему не все равно.
– А мне дашь? – поинтересовался Альмод.
Эрик сунулся в торбу, протянул книгу. Командир раскрыл ее и расхохотался:
– Ну надо же, клеймо на первой странице! Примерный мальчик обокрал университетскую библиотеку!
Эрик снова пожал плечами. Да, именно так это и называлось – украл, что уж теперь врать самому себе. И совершенно зря, как оказалось. Занятно, сколько всего оказалось совершенно зря.
– В самом деле? – поднял голову Фроди. – Небезнадежен, значит?
– Более чем небезнадежен. – Альмод пристально посмотрел на Эрика. Не дождавшись реакции, снова протянул книгу раненому. – Держи.
– Перебьюсь, я сказал.
– Тебе же хуже.
Он растянулся на лавке, подложив под голову свернутый плащ, и углубился в чтение. Ингрид помогла Фроди лечь поудобнее, разложила на кровати игральную доску. Эрик тоже лег и закрыл глаза. Думал, придется долго ждать, считая, как минуты сливаются в часы, тем более что он успел подремать до того, но провалился в сон, едва закрыв глаза. Все-таки это оказался очень длинный день.
Проснулся он резко, словно толкнули. Но в доме было темно и тихо, если не считать мерного дыхания спящих. Эрик уставился в потолок. В университетской спальне он разглядывал на потолке серебристые пятна лунного луча, складывая из них узоры, пока глаза не закрывались снова. Здесь окна были затянуты бычьим пузырем, и света оставалось едва достаточно, чтобы не натыкаться на лавки и стол.
Он медленно сел. Так просто: вынуть клин, что крепит лезвие к косовищу, потом одно движение, и больше ничего не будет. Ни странных миров, ни чудовищных тварей, ни людей, которым такая жизнь кажется нормальной и правильной. Но почему-то при одной мысли об этом живот скручивало холодом, а руки начинали трястись.
Одно движение – и не будет ни усталости, ни страха.
Не будет летнего дождя, когда вода падает стеной и хочется задрать лицо, подставляя его тугим теплым струям, и орать во всю глотку любимую песню, не обращая внимания на капли, летящие в рот. Не будет искрящегося на солнце снега, ветра в лицо и захватывающего дух ощущения скорости, когда санки несутся с горы. Не будет долгих весенних сумерек, одуряющего запаха черемухи и пения соловьев.
Нет уж! Эрик потянул из-под лавки сумку. «Найду и убью», – сказал Альмод. Пусть сперва попробует найти. Хотя… Та бусина, «чтобы не сбежал», сделанная из дохлой твари. Зачем это было? Чтобы не сбежал или чтобы не потерялся?
Эрик мотнул головой. Что ж, если найдет, и в самом деле… Пять минут назад он всерьез собирался умереть, так что терять нечего. По крайней мере, никто не скажет, что он сдался.
Дверь открылась, не скрипнув. Брехливый кабысдох высунул голову из будки и, смачно зевнув, залез обратно, загремел цепью, устраиваясь поудобнее. Хорошая штука – усыпляющее плетение. Эрик огляделся. Месяц, хоть и сиял, как ему положено, света почти не давал, второй луны вовсе не было, и во всей деревне не горело ни огонька. Пробираться в такой тьме за околицу – верный способ переломать себе ноги, свалившись в какую-нибудь канаву, а заодно перебудить всех окрестных псов, которые, в свою очередь, поднимут и чистильщиков.
А впрочем, зачем топать до околицы? Все спят, в проход никто не сунется, а следов это плетение не оставляет – по крайней мере, он ничего не заметил. Эрик прикрыл глаза, представляя карты: как хорошо, что он никогда не жаловался на память! Север приграничья, где ночь тянется несколько месяцев, море покрывают торосы величиной в дом и где никто не будет спрашивать, откуда и почему сбежал одаренный. Мог бы лечить переломы и раны да отгонять диких зверей, и ладно.
Затем, глядишь, прибьется к какому-нибудь купцу и вовсе на несколько лет исчезнет из страны. Пусть Альмод его поищет. Плохо только, что идти придется наугад. А ну как проход откроется над морем или где-нибудь в снегах в сотнях лиг от человеческого жилья? Он мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Что будет, то будет, кажется, прошедший день должен был на всю жизнь отучить его строить планы. Что бы ни случилось – это результат его решения, а не чужой прихоти. Как же там это делалось…
Соткавшееся облако показалось темнее самой черноты. А в следующий миг Эрик убедился, что демоны все же существуют. То, что вырвалось из мрака, походило на медведя, если, конечно, бывают медведи, которые даже на четырех лапах кажутся выше человеческого роста. А может, и не выше, просто Эрик не успел толком рассмотреть. Он вообще ничего не успел – только услышал рев, а в следующий миг повалился навзничь, едва успев выставить руку.
Хруст кости показался оглушительным, Эрик заорал, начатое было плетение рассыпалось. Он попытался отпихнуть зверя другой рукой, смрадное дыхание обожгло лицо, медведь выплюнул предплечье и вцепился туда, где шея переходит в плечо. Эрик попытался разумом отстраниться от боли, снова начать плетение – и опять все рассыпалось. А в следующий миг зверь почему-то бросил его, захрипел. Потом раздался тяжелый глухой удар, и рычание стихло. Только заходились лаем псы, да перекрикивались люди.
– Ничего страшного, – раздался спокойный голос Альмода. – Забрел, видимо.
Эрик вцепился здоровой рукой в рану, наплевав на боль, – пережать артерию, пока не поздно. Получилось так себе, между пальцами пульсировала кровь. Потом его накрыло плетение, под рукой зашевелилось мясо, и он расслабился, обмякнув, позволяя тканям срастись. Интересно, ключица сломана? Скорее всего.
– А с мальчонкой что? – спросил кто-то.
Альмод склонился над ним, ощупал. Эрик вскрикнул, когда кости встали на место.
– До свадьбы заживет.
Послышались смешки. Кто-то поднял Эрика, подставив плечо, повлек за собой.
– Да откуда мне знать, чего псы не лаяли. Я не охотник и не собачник, – сказал Альмод. – Тушу можете унести, мне она не нужна. Здоровенный, мяса на всех хватит. Только живо, и убирайтесь.
Эрик позволил завести себя в дом, в глазах темнело от боли, кружилась голова – видимо, отголоски пережитого страха. У самой двери обнаружился Фроди, тяжело опирающийся о стену. Грязно выругался, увидев Эрика, и, шатаясь, побрел обратно к кровати.

6

Эрик опустился за стол, уронив голову на столешницу. В руке пульсировала боль – о ране на предплечье никто не позаботился. Стукнули ставни, сквозь закрытые веки пробилось сияние – кто-то сотворил под потолком светлячок, горевший ярче полдюжины свечей.
– Набегался? – холодно поинтересовался Альмод.
Эрик не поднял головы:
– Убивай. Оправдываться не буду.
– Идите, погуляйте. Только плащи не забудьте, там зябко. Заодно и местных разгоните. – Он помолчал. – Живо!
Прошуршали шаги, открылась и закрылась дверь.
Сзади рванули за шиворот, вытаскивая из-за стола. Эрик взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, вскрикнул, ударившись.
– Больно, да? – ухмыльнулся Альмод. – Поделом.
– Ненавижу… – выдохнул Эрик. Все равно он уже покойник, так что можно наконец высказать этому…
Удар выбил из него дыхание. Эрик упал на колени, прижимая руки к животу. Альмод наклонился, сгреб за грудки, вздергивая на ноги, встряхнул.
– Это за глупость. Думал, я за околицу тащился, потому что прогуляться захотелось, или время лишнее было перед прорывом? А если бы из прохода вылез не здоровый медведь, а кто-нибудь посерьезнее? Упырь, василиск, дракон…
– За дурака меня держишь? Их не бывает.
– Синего солнца тоже не бывает? – Альмод с размаху хлестнул по щеке, в голове зазвенело. – Черного неба? – Еще одна пощечина. – Зеленой крови?
Он снова встряхнул Эрика:
– Да сам Творец не скажет, через какой мир из бесконечного множества ляжет проход! И какая дрянь оттуда вылезет, прежде чем встанет защита! А ты ошибся в плетении, и защита не встала вообще.
Он выпустил ворот. Эрик упал на четвереньки, неловко опершись на прокушенную руку, та подломилась, и он со всей дури приложился скулой о пол.
– Ты. Подставил. Под удар. Непричастных.
В живот врезался носок башмака. Эрик завалился набок, стукнувшись спиной о ножку стола. Мог бы дышать – закричал бы. А так только и оставалось, что свернуться клубком и попытаться протащить воздух в легкие.
Альмод опустился рядом, снова рванул за воротник, заставляя сесть. Прошипел в лицо:
– Самоуверенный самовлюбленный дурак!..
– Я не напрашивался! – Наконец-то получилось вдохнуть. – Я вообще не хотел…
– И не нашел ничего лучше, чем дезертировать.
– Я не клялся никому в верности! И не буду…
– А кто будет? Кто защитит этих людей, если одаренные вроде тебя будут кривить носы: слишком грязно, слишком опасно, слишком… Все слишком, пусть всем этим занимается кто-то другой! – Альмод выпрямился, глядя сверху вниз.
– Как будто тебе, благородному, есть дело до черни, – устало сказал Эрик, прислонившись спиной к ножке стола. Болела рука, ныл живот, раскалывалась голова, и не осталось сил ни оправдываться, ни бояться. Пусть убивает. Уже все равно.
– А ты видел хоть раз, во что превращается земля, если прорыв не удержали сразу? Ни травы, ни кустика, ничего живого – и десятки лет не будет ничего живого? Видел город, полный костяков? Больших, маленьких, на двух ногах, на четырех… и только ветер воет на улицах?
Альмод сел на пол, так же прислонился к ножке стола, прикрыл глаза:
– Я тогда был на год старше тебя. Третий мой прорыв… Тогда я еще их считал. Командир не удержал плетение в переходе… Ему оставалось два шага до выхода, мне – пять. Я свалился без сознания на четвертом, но из прохода выпал. Или вытащили – не знаю, когда в жилах закипает кровь, трудно соображать…
– Тогда ты узнал про черное небо?
Зачем ему это знание, ведь все равно…
– Да. Вдвоем мы прорыв не удержали, конечно. Его сожрали, я… сбежал. Просто сбежал. Решил, что наконец-то свободен. Потом узнал: чтобы остановить тот прорыв, когда он поглотил город, пришлось собирать всех. Все отряды. Пророков, первого… Всех, кто обычно не сражается, но тут пришлось. – Альмод надолго замолчал. – А когда меня поймали, специально провезли там, чтобы посмотрел и запомнил. – Он усмехнулся. – Надо сказать, я действительно запомнил.
– Озерное? – Эрик был тогда мал, но рассказы об опустошенной области ходили один страшнее другого, и он тоже запомнил.
– Озерное.
– И… что потом?
– Кнут. Должны были запороть, но я живучий. Полгода в карцере. Новый отряд. Потом снова единственный живой. Теперь вожу свой.
– А как нашли?
Альмод усмехнулся. Дернул рукав, показывая шнурок на запястье с тремя дымчато-алыми бусинами:
– Ты не поверил. Я не знал, командир взял образец на посвящении и не рассказывал. Он вообще мало рассказывал… – Чистильщик поправил рукав. – Плетение простейшее. Так что повторять сегодняшнее не советую.
Значит, все-таки чтобы не затерялся: куда денешься от собственной крови.
– Я не… не поверил. – Эрик тоже закрыл глаза. – Просто умирать – так уж свободным. – Альмод хмыкнул. – А повторить… Ты сказал: «Найду и убью». Вряд ли мертвец способен сбежать.
– Это была угроза, а не обязательство. Но когда-нибудь мое терпение кончится.
Эрик ошарашенно уставился на него. Потом рассмеялся и с ужасом понял, что остановиться не может. Он хохотал и хохотал, завалившись набок, сворачиваясь в клубок на полу, пока откуда-то сверху не обрушился поток ледяной воды. Он всхлипнул, сел, размазывая воду по лицу. Как будто командир до сих пор был образцом долготерпения. Не обязательство, значит… Да можно ли верить хоть одному его слову?
Альмод легко поднялся.
– А после того как Фроди подставился, спасая тебя, он мне самому голову открутит, если я попытаюсь тебя убить.
Не спрашивая разрешения, он завернул рукав на раненой руке, ощупал, не утруждаясь диагностическим плетением.
– В смысле?.. – прошипел Эрик сквозь зубы.
– А ты что, не понял, что он вытолкнул тебя из-под места прорыва? Он сам мог бы просто отскочить.
Неправда! Фроди его за пустое место держит! Альмод врет, снова врет!
– Да и ты мог бы, если б не зевал.
Командир дернул за руку, совмещая обломки кости. Эрик вскрикнул. Зажмурился, вспоминая. Вот он сам ошеломленно оглядывается, выйдя из прохода. Вот замирает Альмод, чуть склонив набок голову. А потом все одновременно отскакивают в стороны, он сам летит кубарем, а за спиной раздается крик. Твою же мать…
– Тебя бы сожрали, если бы не он. Точнее, загнулся бы от боли и ран, прежде чем дожрали бы. – Альмод закончил плетение, которое должно было удержать кости на месте, принялся затягивать раны. – Чистильщики крепче, а ты пока не прошел посвящение.
– Со мной ты бы и не стал возиться, – хмыкнул Эрик, не зная, куда прятать взгляд. Щеки обожгло стыдом.
Альмод передернул плечами – то ли да, то ли нет.
– А до того…
– Я понял.
А до того – в переходе, когда он сиганул в сторону, вереща, точно первогодок, обнаруживший полсотни пауков в сумке с учебниками. Творец милосердный, позорище-то какое… А он еще что-то там про руки в крови кричал.
– Все. – Альмод поднялся. – Сам подновить плетение сможешь?
– Да.
– На ночь и утром, в течение недели. И ключица, не забывай.
– Знаю. – Эрик встал, тяжело опираясь о стол. Ноги едва держали.
Альмод шагнул к двери.
– За что он оказался на каторге? – спросил Эрик ему в спину.
– Спроси у него самого.
– А если не ответит?
– Значит, это не твое дело.
Он исчез в сенях, потом вернулся, поддерживая Фроди.
– Половина отряда калеки, – сказал тот, опускаясь на кровать. – Потрясающе.
– Плести я могу, – отозвался Эрик.
На самом деле – далеко не в полную силу. Когда тело бросает все резервы на восстановление, особо не наплетешь. И все остальные определенно это знали.
Он помолчал, собираясь с духом, и заставил себя посмотреть прямо в глаза Фроди:
– Я должен попросить прощения.
– Ну и зачем? – спросил Фроди, глянув на Альмода.
– Потому что я так решил.
Фроди длинно вздохнул, снова посмотрел в глаза Эрику:
– Ничего ты не должен, башковитый. Это я задолжал кое-кому…
Эрик поежился – слишком уж много тоски было в этом темном взгляде.
Фроди продолжал:
– Тот долг мне уже не вернуть, так что теперь ты вернешь его кому-нибудь другому. И хватит об этом.
Он упал на кровать, спрятав лицо в подушку.
– Все, довольно на сегодня задушевных бесед, устал как собака, – сказал Альмод. – Переодевайся и спать.
Эрик только сейчас понял, что мокр до нитки. Поднял сумку, которую кто-то снова сунул под лавку, шагнул было к двери.
– Ты куда? – поинтересовалась Ингрид.
– Переодеться.
– А здесь что мешает?
«Ты», – хотел было сказать он, но Ингрид поняла без слов. Ухмыльнулась:
– И чего я там не видела?
Остальные заржали. Эрик залился краской. Ингрид пожала плечами и демонстративно повернулась к стене.
– Хватит, – сказал Альмод, гася светлячок. – Повеселились, и будет.
Эрик разложил мокрую одежду на лавке у стола – глядишь, к утру просохнет, – вытянулся. В голове зудел, не давая покоя, вопрос.
– А сколько живут чистильщики?
Теперь над ним смеялись в три голоса.
– Тебе среднее или медианное? – поинтересовался Альмод, когда хохот стих.
– Медианное.
Так точнее.
– Два года.
Половина чистильщиков не переживают двух лет. У Эрика перехватило дыхание.
– Я же говорил, что живучий, – хмыкнул Альмод. – Все, спим. И если кто-нибудь еще раз меня разбудит, точно убью.

Когда Эрик проснулся, в комнате был только Фроди: сидя за столом, раскладывал на неравные кучки монеты. Среди красной меди кое-где поблескивали осьмушки разрубленных серебряков.
– Забирай, – сказал он, пододвигая к краю стола одну из кучек. – Твоя доля.
– В смысле? – спросил Эрик, не слишком соображая спросонья.
– Смотри. – Фроди сгреб самую большую груду в кошель. – Вот это – в казну ордена. Это – в общий котел. Еда, ночлег, снаряжение, книги… На книги еще из жалования добавляем, четверть, не забудь, когда получишь. Кстати, что ты просишь за свою?
Эрик покачал головой:
– Ничего. Она мне досталась…
Не даром, совсем не даром. Он бы сказал, что заплатил слишком дорого, только никто не спрашивал.
– …не за деньги.
Фроди кивнул:
– А это, – четыре оставшиеся кучки выглядели равными, – наши доли. За вчерашнее. На баловство всякое.
Эрик собрал монеты, не считая, скривился: медь. Кажется – много и тяжело, на самом деле на пару раз поесть да выпить. Хорошо, если пара серебряков наберется.
– В городе будем, обменяешь, – понятливо хмыкнул Фроди. – Откуда у деревенских серебро?
Эрик пожал плечами: ему почем знать?
– А где остальные?
– Умываются. Альмод просил напомнить про кости.
Эрик усмехнулся: заботник нашелся. Подновил плетение, потом вспомнил еще кое-что.
– Твою спину он смотрел?
– Да. Еще день побездельничаю, и завтра уходим.
Он выбрался из-за стола, бесцеремонно схватил Эрика за подбородок, разворачивая к свету. Прежде чем тот успел вырваться, щека засвербела.
– Ну вот, – сказал Фроди, выпуская. – Чтобы синячищем не сверкал, девок не распугивал.
– Плевать я хотел на девок! – буркнул Эрик. – Так бы и сказал: чтобы люди болтать не начали.
– А что люди? Люди скажут: поучили сопляка, значит, за дело.
Может, и за дело. Только откуда ему было знать, что из перехода вылезет что-то опасное? Ему вообще никто ничего не объяснял. Сказали, мол, спросишь, когда разрешу, – и все. Разрешения он, к слову, так и не услышал. Эрик отвернулся к двери:
– Пойду тоже умоюсь.
– Обиделся? – спросил Фроди в спину.
– Нет.
Он в самом деле не обиделся. Обида – это бессильная злость, надутые губы, попытка заставить другого чувствовать себя виноватым. Обижаться можно на Мару. Не на командира.
– Не обиделся, – повторил он. – Просто очень зол.
А еще до сих пор не хочется встречаться взглядом с Фроди.
– Это хорошо.
Эрик удивленно развернулся.
– Злость – держит, не оставляет места отчаянию. Не дает сдаться. Только на ней я и протянул… – Фроди дернул щекой, отворачиваясь. Потом добавил: – К слову, не у одного тебя вчера был тяжелый и слишком длинный день.
– Мне-то что с того?
– А если подумаешь?
– Слушай, что ты от меня хочешь? – спросил Эрик. – Чтобы я возлюбил человека, который сперва едва меня не убил, потом просто… забрал, точно на рудники кат… – Он осекся.
– Меня он забрал с рудника. И, поверь, разница есть. Даже с учетом… – Фроди мотнул подбородком за спину.
– Извини. – Эрик помолчал. – Я понимаю тебя. Я даже понимаю его: если бы меня разбудили посреди ночи…
– Я не спал, – сказал Альмод, открывая дверь. Мокрые волосы казались почти черными, по плечам – рубаху он нес в руках – стекали капли. На шее, кроме того серебряного амулета, что Эрик уже видел, висела еще одна цепочка, с изящным, очевидно женским, кольцом. На левом запястье отливали алым три бусины.
– Мог бы и не показывать, что подслушивал… – буркнул Фроди.
– Я не подслушивал. Но, открывая дверь, услышал, а догадаться, о ком вы сплетничаете, не так уж трудно. – Он вытащил из-под лавки сумку. – Можете продолжать, ничего нового я про себя все равно не узнаю.
Эрик отвел взгляд от спины, исчерченной шрамами. Какая-то мысль зудела в голове, не давая покоя и никак не желая оформиться.
– Погоди… Ты не спал.
– Ну да. – Альмод сунулся в ворот рубахи. – Вчера вечером ты походил на человека, который решил, что терять уже нечего, и прощается с жизнью. Такого нельзя ни на миг оставлять одного… Если не хочешь обнаружить труп.
Отлично. То есть у него еще и на лице все было написано. Потом до Эрика все же дошло.
– То есть ты не спал… – медленно произнес он. – Дал мне уйти. Начать и закончить плетение. Пронаблюдал, как меня чуть не сожрали. А потом избил за то, что мог остановить в любой момент.
– «Избил», – вмешался Фроди, – это когда неделю мордой в пол с переломанным всем и ссышь кровью.
– Вот спасибочки, милостивцы! – всплеснул руками Эрик. – Благодарствуйте, всю жизнь помнить буду доброту да ласку!
– Нарываешься? – хмыкнул Фроди.
– Устал бояться. Нарывайся – не нарывайся, все равно мне с вами не справиться, сделаете что захотите и когда захотите.
Альмод передернул плечами, точно так же как вчера, не поймешь – то ли да, то ли нет:
– Медведя я просто не успел перехватить, слишком быстрый оказался.
Да, быстрый – не то слово, все случившееся тогда уложилось от силы в две дюжины ударов сердца.
– Мечом было бы ловчее, но меч я не взял, думал, что придется только отобрать у тебя нож, или веревку, или что ты там хотел…
– Не важно.
– Впрочем, даже если меч и был, все равно пришлось бы дождаться, когда он в тебя вцепится, останавливать такую тушу на бегу клинком бесполезно.
Эрик кивнул. Его самого, высокого и крепкого, зверь снес, как пушинку. А Альмод, хотя почти не уступал ростом, сложен изящнее.
– Насчет плетения… Не думал, что ты вообще сможешь его закончить. Один раз видел, никаких объяснений, ничего… – Альмод хмыкнул. – Признаю: тебя недооценил, себя переоценил. Что до остального… Оправдываться не буду, да и едва ли ты ждешь оправданий или извинений.
– Нет, – кивнул Эрик. – Не жду. И просто чтоб ты знал: я никогда не говорю за спиной то, чего не сказал бы в лицо. Так что ничего нового ты бы действительно не узнал. – Он подхватил с лавки просохшую одежду. – Пойду тоже умоюсь.
Эрик шагнул в сени и замер, едва не забыв прикрыть за собой дверь: в тазу, спиной к нему, стояла совершенно нагая Ингрид, отжимая воду с длинных волос.
– Извини, я… – Голос прозвучал сипло.
Девушка обернулась, даже не попытавшись прикрыться:
– Ничего страшного, я уже заканчиваю.
Она начала скручивать волосы в узел. Эрик отвел взгляд от колыхнувшейся груди, проследил, как по животу скользит капля, сглотнул. Отвернулся, уставившись в стену. За спиной раздался смешок. Эрик залился краской, проклиная все на свете. Надо было просто открыть дверь и спокойно выйти, но ноги словно приросли к полу.
Стукнула дверь, плеснула вода. На плечо легко, почти невесомо, легла ладонь. Эрик развернулся. Ингрид успела накинуть рубаху, но толку от этого было немного: тонкая ткань казалась почти прозрачной.
– Извини, – мягко сказала она. – Я хожу с ними… лет пять уже, наверное. Бывало всякое, и я как-то успела забыть, что обычные люди заботятся о приличиях.
Еще одна капля скользнула по шее, уходя за ворот. Эрик проводил ее взглядом.
– Ты – с ним? – спросил, сам того не ожидая.
– Кого из них ты имеешь в виду? – рассмеялась Ингрид.
Шагнула ближе – от ее волос пахло солодкой, точно от лакричного леденца, и Эрик едва удержался, чтобы не подцепить пальцем каплю с виска и не слизнуть.
– Бывало всякое, – улыбнулась девушка. – Это так важно?
– Это не мое дело… – выдавил он.
– Не твое, – кивнула она. – Но моя верность не обещана никому.
Она придвинулась еще ближе, так что дыхание коснулось лица.
– Мертвецам нечего и некому обещать. Остается только радоваться тому, что само идет в руки. – Ингрид обвила руками его шею. – И не жалеть ни о чем.
Она коснулась его губ легко, почти невесомо, дразнясь, но не углубляя поцелуя, оставляя возможность ответить. Эрик только сейчас обратил внимание, какая она рослая: их лица оказались почти вровень. Мара едва доходила ему до подбородка.
При мысли о Маре наваждение схлынуло. Он шагнул назад и отстранил девушку, взяв ее за плечи.
– Но мы живы. И мне есть о ком сожалеть.
Ингрид помедлила несколько мгновений, глядя ему в глаза. Улыбнулась вновь, едва заметно:
– В самом деле? – Повела плечами, отодвинулась, сбрасывая его руки. Заглянув в бочку, произнесла совсем другим тоном: – Почти всю воду извела, посмотри, чтобы хватило.
– Что я, себе воды не наберу?
Она кивнула:
– Долго не возись, а то все слопаем без тебя.
Шагнула за дверь, плавно покачивая бедрами, на ходу снова распуская непросохшие волосы
Эрик мотнул головой, пытаясь отогнать внезапно всплывшее перед внутренним взором видение. Шепотом выругавшись, сотворил галлон воды прямо над головой. Помогло.
И выругался опять, поняв, что одна из двух смен одежды – на нем, вторую он уронил под ноги и обе мокры до нитки.
Опасаясь новых насмешек, он помедлил, прежде чем открыть дверь. Не вписывался он в эту компанию, совсем не вписывался. Но на его появление почти не обратили внимания: Ингрид расчесывала волосы, сидя у окна, Альмод возился у печи. Только Фроди хмыкнул:
– Стирать умеешь, а сушить нет?
Эрик покачал головой:
– Я и стирать не умею.
В университете были прачки. Были кухарки, судомойки и поломойки. Кажется, он вообще ничего не умел из того, что здесь считалось обыденным.
– Научишь? – спросил он.
Фроди кивнул в сторону Ингрид:
– Вон, смотри.
До сих пор Эрик старательно отводил от нее взгляд – еще не хватало снова начать краснеть при всех. Но теперь пришлось посмотреть. Девушка улыбнулась ему легко и безмятежно, словно произошедшее полчаса назад для нее вовсе ничего не значило – а может, так оно и было. Провела расческой по пряди волос, на глазах превратившейся из мокрой в едва влажную. Действительно не сложно, только муторно. Он вздохнул и начал стаскивать рубашку, мерзко липнущую к коже, – в конце концов, не лето, и ходить в мокром холодно, несмотря на печь.

7

Когда они поели и Ингрид вернулась из сеней с чистой посудой, Альмод спросил ее:
– Погоняешь парня?
Эрик напрягся. Какого подвоха еще ждать?
Девушка отвязала от сумки длинный кожаный сверток, положив его перед Эриком.
– Что это? – спросил он.
– Твой меч. – Она развернула кожу.
Внутри обнаружились клинок в ножнах и перевязь. Эрик поднялся, взялся за рукоять, намереваясь извлечь оружие из ножен, и застыл. Мир, до того перевитый разноцветными нитями плетения, словно поблек, вылинял. Дар исчез.
Он отшвырнул меч, точно тот ожил и попытался укусить.
– Небесное железо?!
Ингрид кивнула.
Он перевел взгляд на остальных – не может быть, чтобы они всерьез! Это безумие, дурацкий розыгрыш! По доброй воле взять в руки то, что гасит Дар, то, с чем охотятся на одаренных, преступивших закон, – и не просто взять в руки, а сражаться?
Но ни на одном лице не было насмешки.
– Тусветных тварей можно взять только небесным железом, – сказал Альмод.
– Вы же не рубили! Да и как…
Как рубить пчелиный рой?
– Когда рой собирается воедино, кого-то сожрав. Плетение рассыпается, сталь разъедает. Можно взять только небесным железом. Отрубить и сжечь, пока не скатилось обратно.
Кажется, они все же всерьез. Эрик медленно, точно боясь обжечься, потянулся к мечу. Снова отдернул руку, едва коснувшись. Он не мог себя заставить, просто не мог. Все равно что добровольно себя ослепить. Стиснул зубы, пальцы медленно сомкнулись на рукояти.
Меч лег в руку как влитой. Прямое лезвие, чуть сужающееся к острию, широкий дол, удобная рукоять. Доброе было бы оружие, если бы не… Он вернул клинок в ножны, положил на стол и едва сдержал вздох облегчения, когда к миру вернулись краски.
– Привыкнешь, – сказал Фроди.
Эрик пожал плечами:
– Можно подумать, у меня есть выбор.
– Базовый курс или углубленный? – поинтересовалась Ингрид.
– Базовый.
– Хорошо. Не надо будет переучивать. – Она открыла дверь.
– А что, многих приходилось переучивать? – поинтересовался он, выходя следом.
– Достаточно, – ответила девушка таким тоном, что Эрику расхотелось расспрашивать дальше.
Спустя четверть часа ему стало казаться, будто он вовсе не покидал университета, только занятие не в зале, а во дворе, да вместо Стейна – Ингрид. Ей явно доводилось учить. Может быть, как и он сам, время от времени тренировала младших. А может, преподавала где-нибудь еще – не очень долго, судя по тому, что она пять лет с чистильщиками. Или она выглядит намного младше, чем на самом деле… А сколько ей?
Додумать он не успел – улетел, больно приложившись локтем о вытоптанную до каменного состояния дорожку, перед носом заплясало острие клинка.
– Ворон считаешь, – сказала Ингрид.
– Извини.
– И падать тебя толком не учили. – Она убрала меч. – Хватит на сегодня.
Эрик спрятал клинок в ножны. Зажмурился, когда мир снова обрел краски. Кажется, он начинал понимать, почему после углубленного курса приходится переучивать. Стейн вколачивал в школяров умение пользоваться клинком и Даром одновременно. Но, когда Дар отрезан, его приемы не годятся.
Хотелось сплести что угодно, пусть даже светлячок посреди яркого солнечного дня, просто чтобы убедиться, что все осталось как прежде и его Дар по-прежнему с ним. Эрик оборвал готовые сложиться нити. Ингрид улыбнулась:
– Я поначалу тоже все время проверяла, не лишилась ли Дара.
– И я. – Альмод сбежал по ступенькам крыльца, держа на сгибе локтя два плаща. – А потом ввязался в поединок… И надо было видеть лицо того типа, когда он обнаружил, что все его плетения, коснувшись меня, просто рассыпаются, а мечом я орудую куда лучше него.
– Он не знал про небесное железо?
– Теорию знал, конечно, как и все. Но ему в голову не могло прийти, что одаренный возьмет такое в руки по доброй воле, – ухмыльнулся Альмод. – Орден, знаешь ли, не особо распространяется о своих тайнах. – Он протянул им одежду. – Кстати о Даре и проверках. Раз уж тебе не терпелось разобраться с тем плетением… Пойдем. Не устал?
– Не устал. – Эрик взял у него плащ.
Вообще-то ему тогда не терпелось сбежать, плетение само по себе интересовало постольку поскольку, но какой дурак будет отказываться от новых знаний? Ингрид, тоже накинув плащ, молча зашагала следом.
Они остановились в полулиге от деревни, на дороге посреди полей, покрытых яркой зеленью озимых.
– Куда ты там хотел? – спросил Альмод.
– Север приграничья.
– Занятно, я тоже туда рванул. Хорошее место, если не боишься холода и работы. – Он достал из сумки планшет с картами, выбрал нужную. – Смотри внимательно, выбирай место и начинай, как запомнил. Я подскажу, если что.
Эрик слушал его объяснения и думал, как бы все обернулось, если бы десять лет назад неведомый чистильщик не увел лучшего ученика профессора Лейва. Объяснял Альмод так, что понял бы даже непроходимый тупица. Кто занял его место среди наставников – зануда Сигрун? По возрасту вроде подходит…
Не равная замена, совсем не равная. Хотя Сигрун точно не бьет учеников. А долго ли продержался бы Альмод, раз его так бесит чужая глупость – или то, что он считает таковой? Сорвался бы на какого-нибудь тупицу, вылетел бы с треском, оскорбившись на весь мир? Нет. Если бы ограничился оплеухами – не вылетел бы. А может, сам бросил бы это дело, устав объяснять одно и то же по дюжине раз. Но, несомненно, так или иначе некому было бы увести самого Эрика.
Он мотнул головой, отгоняя сожаления. Что случилось, то случилось. А вот что будет потом, он еще посмотрит.
Плетение сложилось правильно и четко, будто не в первый… хорошо, не во второй раз. Эрик растерянно моргнул, взял из воздуха скрученную в клубок золотистую ленту. Глянул вопрошающе. Альмод кивнул. Клубок, точно живой, прыгнул с руки, исчез в облаке.
– Запомнил? – спросил командир. – Тогда можешь распускать.
Эрик замешкался. Вот так просто распустить, не заглянув в незнакомый мир? Хоть одним глазком?
– Любопытно? – ухмыльнулся Альмод.
– Да.
– Мне тоже. Сколько хожу, мир ни разу не повторился. Похожие были, но чтобы одинаковый… Пойдем глянем.
– Жить надоело? – сказала Ингрид.
– На два шага. Только посмотрим.
Эрик шагнул и застыл столбом. Лента шла в двух шагах от края пропасти. Он повернулся к обрыву: казалось, облака плывут под ногами. Ярдах в двухстах впереди и чуть ниже с грохотом рушился бесконечный поток, рассыпался облаком водяной пыли, искрился радугой.
За плечом присвистнул Альмод:
– Ну надо же…
Эрик шагнул ближе к краю – высоты он не боялся никогда. Улыбнулся, подставляя лицо ветру. Еще бы шаг, но нельзя: он окажется за пределами защиты. Альмод тоже придвинулся к краю, раскинул руки, ветер взметнул крыльями плащ. Едва заметно качнулся вперед. Эрик ухватил его за плечо прежде, чем успел сообразить, что делает.
Тот рассмеялся:
– Поймал? Не толкнул?
Эрик вспыхнул. Медленно выдохнул. Толкнуть, когда в шаге пропасть? В спину? Кем его считают?
– Судишь по себе или хочешь покончить с жизнью?
Альмод снова рассмеялся, на этот раз – весело и открыто:
– Нет и нет. Но немногие бы удержались от соблазна на твоем месте… после вчерашнего.
– А я и не «многие», – ухмыльнулся Эрик. – Я один такой.
Он отвернулся и уставился на радугу, рассыпавшуюся над водой. Ветер трепал волосы, казалось, и в самом деле стоит лишь раскинуть руки и качнуться с края обрыв, чтобы взмыть над землей и больше никогда на нее не опуститься. Еще один шаг, несколько мгновений полета, и, может быть, сердце разорвется от восторга – или от страха, – прежде чем расплещется от удара о землю. Эрик отступил от края.
– Меня тоже всегда бесила чужая глупость, а вчера я сглупил. Но когда-нибудь и ты окажешься уставшим, растерянным и напуганным – и ошибешься. А я доживу до этого дня, и это будет куда… занимательнее, чем просто толкнуть в спину.
– Но ты можешь его не пережить, если я ошибусь непоправимо.
– Назло тебе не сдохну.
Он снова отвернулся. Повисло молчание.
– Красиво, – сказал наконец Альмод. – Жаль уходить.
Эрик кивнул. Красиво.
Облако снова сомкнулось за спиной, выпуская обратно. Растаяло, когда Эрик разобрал плетение. Никогда не повторяется. Жаль.

Следующие три дня слились для Эрика в бесконечный утомительный переход. Он всегда считал себя сильным и выносливым, но оказалось, что сильным и выносливым он был только по меркам университета. Конечно, преподаватели твердили, что разум может показать себя в полную силу, только если тело заставлять двигаться, и гоняли школяров нещадно, но все же никогда доселе ему не приходилось идти пешком целый день. И он не справлялся, хотя остальные не говорили ни слова.
Это было обидней всего. Его не пытались унизить, загнав до смерти, не пробовали на прочность, его даже в какой-то степени берегли: ведь именно Эрик днем шел первым, задавая скорость. Он просто оказался слабаком. И то, что чистильщики делали вид, будто все в порядке, ничего не значило.
Он не жаловался: глупо и бессмысленно. От нытья ни поклажа не полегчает, ни дорога не сократится.
Сумка за плечами, с утра не слишком тяжелая, к вечеру начинала казаться неподъемной. Но, сбросив ее, Эрик не падал и засыпал, а старательно учился. Ставить лагерь, складывать костер, чтобы грел всю ночь, натягивать пологи, чтобы удерживали тепло, готовить, мыть посуду, будь она неладна.
Хорошо хоть мечом махать не заставляли. Ингрид в первый вечер заикнулась было про тренировки, но Альмод, хмыкнув, велел отстать – до того времени, когда они доберутся до почтового тракта и возьмут перекладных. После целого дня в повозке размяться – милое дело, не то что сейчас. Наверное, надо было сказать, что он не прочь, но духа не хватило. В первый вечер он уснул сидя, привалившись спиной к стволу, а проснулся у костра, укутанный в плащ. Но, на удивление, над ним никто не смеялся.

Ингрид нравились ночные караулы. Людей можно почти не опасаться, только самоубийца рискнул бы напасть на отряд чистильщиков, диким зверям было все равно, и обычно ночи проходили без происшествий. Ей никогда не казалось скучно наедине с собой или в полной тишине, а справиться с сонливостью не так уж трудно. Хотя, надо признать, она отвыкла делить ночь на троих, а не на четверых – последний раз так было три года назад, когда Тира стала пророчицей и на смену ей пришла Уна.
Уны не хватало. Ее постоянной улыбки, словно обращенной внутрь себя, дурацких розыгрышей, задушевных, чисто девичьих разговоров – не обо всем можно поговорить с парнями, несмотря на то что все они давно утратили стыдливость. Новенький не может ее заменить. Да и нечестно требовать от него этого. Мертвых никто не заменит. Ингрид сглотнула ком в горле. Хватит. Свое она уже отплакала. Надо подумать о чем-то другом.
Например, о том, как забавно покраснел мальчишка, увидев ее в чем мать родила. Она не удержалась, чтобы не поддразнить. Зря, наверное. Сама такой же была когда-то. Очень давно.
Где-то далеко завыл волк, потом другой. Все как обычно. Если не считать приглушенного крика от костра. Она оглянулась. Эрик дернулся, всхлипнул во сне. Снова заметался, завопил. Ингрид тряхнула его за плечо, пока не перебудил остальных. Парень вскочил, потянулся к поясу, нащупывая рукоять меча.
– Все в порядке, – сказала она.
Он обмяк, выдохнув, и возмущенно взглянул на нее: зачем подняла посреди ночи?
– Ты кричал. Кошмар?
Эрик провел ладонями по лицу, растерянно кивнул.
– Бывает, – сказала Ингрид.
Ничего неожиданного – когда Фроди едва не сожрали, она сама успела перепугаться до полусмерти. А то, что случилось с Уной, снилось до сих пор – только на месте Уны в тех снах была сама Ингрид. Она сама кричала не своим голосом, когда оторвавшийся от роя сгусток – не успела перехватить – влетел в грудь.
Альмод сразу сказал, что ничего не поделать, но так хотелось надеяться. Надо будет, как вернутся, заглянуть к зелейнику и попросить маковой настойки. Хотя, может, к тому времени пройдет.
Ингрид снова отвернулась от костра, чтобы глаза привыкли к темноте. Едва ли кто-то вылезет из ночи, у диких зверей свои заботы, но случается всякое. Парень за спиной пошебуршился, устраиваясь поудобнее, и затих. Снова заерзал, вздохнул, длинно и неровно. Ингрид оглянулась. Несмотря на то что нодья едва тлела, света хватало, чтобы хорошенько рассмотреть четвертого. Похоже, рано Дар проснулся, как у и нее самой, как и у Альмода… Ингрид стало интересно, сколько ему лет, но какой смысл в праздном любопытстве? Тварям все равно.
– Можно спросить? – осторожно произнес Эрик, садясь и обхватывая руками колени. – А тебя как занесло в чистильщики?
Ингрид повернулась к нему:
– Альмод вытащил меня из-под трибунала.
– А…
– За дело.
– Извини.
– Не за что.
Дурацкая вышла история на самом деле. Устраиваясь в гвардию, она совсем не думала, что многие придворные глядят на гвардейцев не только как на охрану, но и как на усладу для глаз. Не просто же так, когда отбирали, смотрели не только на умение, но и на рост, сложение и лицо, даже цвет волос. Некоторые придворные потом не только смотрели… Почему бы и нет, в конце концов, многие прекрасно устраивались за счет богатых покровителей или покровительниц. Главное, не зарываться и соблюдать внешнюю благопристойность.
Только тот благородный соблюдать внешнюю благопристойность не захотел. Уж очень ему глянулась Ингрид. Та вовсе не была недотрогой, просто случается так – вроде всем парень хорош, а ничего внутри не шелохнется. К тому же благородный – значит, пустой, связываться с ним – рисковать, что забеременеешь. Королевский гвардеец с пузом – это ж курам на смех.
У одаренных все просто: «да» – значит да, «нет» – нет, а пустые почему-то уверены, что девчонки всегда ломаются и надо быть понастойчивей. Этот, несколько раз получив от ворот поворот, закусил удила и поспорил с друзьями, что добьется-таки благосклонности. И не нашел ничего лучше, чем в очередной раз попытаться при свидетелях, когда Ингрид стояла в карауле – хвала Творцу, не у трона и не при его величестве, на посту у стены при толпе придворных.
Наверное, кто-то решил бы, что это красиво: растерянная девушка, коленопреклоненный юноша с лютней, серенада… Она же чуть со стыда не сдохла. И, главное, ничего не скажешь ведь на посту, чтоб его. Только оставалось, что пялиться в пространство, как дуре. Но, видимо, у нее на лице все было написано. Послышались смешки. Парень, поднявшись с колен, заглянул в глаза. Она едва заметно мотнула головой – все, что могла себе позволить. Кто-то снова хмыкнул. Парень швырнул лютню об пол, перешагнул через нее и отвесил девушке пощечину.
Точнее, попытался. К нитям Ингрид тянуться не стала, но и без Дара кое-что умела. Перехватила руку и оттолкнула. Не слишком сильно. Но парень споткнулся о лютню и собраться не успел. Благородный череп оказался не таким прочным, как мраморные полы.
Конечно, бросились за целителем, конечно, все обошлось. Вот только дядя этого назойливого дурня был главным врагом Хродрика Красавчика.
Король благоволил Хродрику, и вовсе не потому, что тот был братом его любовницы. Наоборот, это Красавчик добился для сестры, тогда еще совсем юной, места при дворе. Король, сам прозванный Разумником, ценил его за острый ум и нелюбовь к благородным. Все знали, что там, где Разумник вынужден был придержать язык и заботиться о хрупком равновесии сил, Хродрик ухмылялся в лицо и говорил вслух то, что думали многие. Поединков за ним было не счесть, и в последние годы знать тоже предпочитала придерживать языки.
Как на грех, незадолго до того случая Хродрик прирезал в поединке очередного отпрыска знатного рода. И в ответ, чтобы показать «этим зарвавшимся одаренным», что к чему, из Ингрид решили сделать показательный пример. Не просто же так, дескать, благородный юноша дошел до таких безумств? Наверняка сама соблазнила. Чтобы добраться до его дядюшки. А дядюшка не кто-то там безродный – внучатый племянник сестры покойной королевы-матери. И тоже один из ближних советников короля. То есть пахло все это ни много ни мало государственной изменой.
Копали под Хродрика, естественно. Так что к тому моменту, когда Альмод вытащил ее из допросной, Ингрид было уже все равно – хоть в чистильщики, хоть в петлю. Лишь бы все это закончилось.
Только рассказывать эту историю чистильщица не собиралась. Стыдно. Альмод узнал ее от Ульвара, а тот, похоже, – от самого Хродрика, которому приходился каким-то дальним родичем по отцу. Очень дальним. Ингрид ни разу не слышала, чтобы он этим знакомством воспользовался, даже когда учился в университете. В столичном, как и она, только в разные годы. Только это опять же ничего не значило: одаренных тысячи, а университета всего два. У Хродрика тогда тоже наверняка был свой интерес либо вытащить ее оттуда, пока не призналась во всем, чего от нее хотели, либо тихо прикончить, но и другая сторона это понимала, так что охрана была хорошая. А с чистильщиками не спорят.
Они снова надолго замолчали. Эрик сидел, глядя в огонь, Ингрид время от времени искоса поглядывала на него. Днем парень держался молодцом, но сейчас, похоже, забыл, что он не один, и сколько тоски и отчаяния было на его лице! И то сказать: жил себе, радовался, любимая девушка, планы какие-то, а потом – раз! – и ничего. И поди пойми, на каком ты свете вообще. Ингрид тогда хоть знала за что.
– Худо тебе?
Он улыбнулся, явно через силу:
– Справлюсь. Должен справиться.
А не справится – умрет. В их отряде такого не случалось, но Ингрид доводилось видеть тех, кто так и не сумел привыкнуть. Боец, потерявший желание жить, обречен. Может быть, стоит набирать в орден лишь добровольцев. Тех, кого привлекает возможность сорить деньгами, не заботиться о будущем и не считаться ни с кем, потому что чистильщики неподвластны обычному суду. Таких немало. Но недостаточно.
– Усыпить тебя снова? – спросила Ингрид.
Он мотнул головой:
– Сам. Но спасибо.
Она пожала плечами. Сам так сам. Только, похоже, так и будет сидеть до утра, глядя в огонь. Если Альмод не шуганет, его смена последняя, предутренняя, когда сильнее всего хочется спать.
– Тогда, может, выпьешь?
Он глянул опасливо, так что Ингрид едва не рассмеялась:
– Я не собираюсь тебя спаивать и учинять непотребство. Просто, немного захмелев, легче заснуть.
Эрик снова помотал головой. Наверняка покраснел, жаль, при свете костра не видно. Забавный.
Снова завыл волк. Эрик чуть наклонил голову, прислушиваясь:
– Далеко…
– Далеко, – согласилась Ингрид. – Не бойся.
И осеклась. Она вовсе не собиралась обвинять его в трусости. Но парень только пожал плечами:
– Не боюсь. На людей они нападают бесшумно. Там, где я рос, до университета. Мужиков редко трогали, а баб и детей, бывало, задирали. И скотину.
– На нас как-то напала стая, – сказала она. – В тех местах была суровая зима, и много дичи померзло. Отбились.
Эрик кивнул. Поерзал, оглядываясь в темноту. Все-таки боится.
– Что-то не так? – спросила Ингрид.
– Да нет… Расскажи про столичный университет, – попросил он вдруг. – Как там?
– Как обычно… Наверное. Не с чем сравнивать. Лучше ты расскажи, как там, в Солнечном.
– Да тоже, наверное, как обычно, – улыбнулся он. Потом улыбка истаяла, и Эрик потер лоб. – Кажется, я схожу с ума. – Ингрид глянула вопросительно. – Как будто в спину пялятся.
Она обернулась. Темнота. Впрочем, чего еще ожидать? Эрик подобрал нож, начал прилаживать к поясу. По лицу явственно было видно: самому неловко, что ерундой занимается. Ингрид улыбнулась, обернувшись к костру. Если четвертому так спокойнее, пусть. После десяти лет в университете лес и в самом деле должен казаться неведомым и жутким.
Эрик за спиной ахнул. Она успела развернуться, но разглядеть что-нибудь – нет. От темноты словно отделился кусок. Парень прыгнул, бросив перед собой огонь. Ингрид вскочила, смаргивая блики перед глазами. Кусок тьмы облекся пламенем, взвыл. Влетел в Эрика, подставившего предплечье. Блеснула алым сталь, короткий взвизг, глухой удар. Вскочили с оружием в руках Альмод и Фроди. Завоняло паленой шерстью. Загорелся светлячок. Эрик присел на корточки, баюкая прокушенную руку.
Кто-то – кажется, Фроди – сплел воды, гася огонь. Вонь стала вовсе нестерпимой. Альмод склонился над трупом здоровенного волка.
– Один?
– Или бешеный, или больной, – сказал Эрик. – Иначе не отбился бы от стаи.
Он начал закатывать рукав.
– Что с раной делать, знаешь? – спросил Альмод. – На случай, если бешеный?
Тот кивнул. Начало собираться плетение.
Фроди склонился над тушей:
– А неплохо ты его. Одним ударом.
– Я нечаянно… – растерянно произнес тот. – Перетрухнул.
Фроди расхохотался. Альмод фыркнул. Ингрид было не до смеха. Теперь, когда светлячок заливал ярким светом поляну, давая разглядеть, откуда и как летел волк, становилось очевидно, что зверь метил в нее. Напал бы сзади, прыгнув на шею. Нет, едва ли загрыз бы одним укусом, и наверняка у нее хватило бы самообладания скинуть его плетением, а потом проснулись бы остальные. Но все равно выходило, что Эрик, не побоявшись показаться трусом, спас ее от редкостного позорища, если не от серьезных ран.
– Значит, тебе не мерещилось, – сказала она. – Спасибо.
Он мотнул головой: дескать, не за что.
Альмод неодобрительно качнул головой, глядя в глаза Ингрид. Она потупилась.
– Старый Магни рассказывал, что перед тем, как на него кинулся волк, ему казалось, будто кто-то пялится из темноты, – вспомнил Эрик. – Я думал, потом присочинил. Оказывается, нет.
– Деревенский? – хмыкнул Альмод.
Эрик криво усмехнулся:
– Да уж не благородный.
– Завтра в караул встанешь?
Лицо Эрика на миг стало ошарашенным, потом на нем отразилось нечто вроде благодарности. Он медленно кивнул. Альмод кивнул в ответ.
– Фроди, Ингрид, закопайте падаль, чтобы не воняло. И спать.

8

Ехать на перекладных Эрику поначалу не понравилось: растрясло так, что едва завтрак не вывернул. Жаловаться он не собирался, еще чего не хватало, но то ли у него действительно все было написано на лице, то ли не первый он был такой. Альмод даже говорить ничего не стал, просто сплел что-то, после чего желудок успокоился, и оказалось, что лететь на бешеной скорости – а четыре лиги между станциями они проделали чуть больше чем за час – невероятно здорово.
Хотя, может, дело было лишь в том, что ему никогда не доводилось ездить на почтовых. Совсем не то, что деревенская кляча, волокущая телегу. Фроди говорил, что, если возница будет так гнать и дальше, полторы сотни лиг они одолеют дня за четыре – и ни расстояния, ни время не укладывались у Эрика в голове. Хотя, казалось бы, он уже прошел бессчетные лиги за несколько минут, проведенных в чужом мире, – но там не было ветра в лицо, мерцающего в макушках солнца и стука копыт. А еще на тракте не было чудовищ, пытающихся их убить… Или ему так только казалось.
Амулет Альмода дал о себе знать на третий вечер пути, когда они зашли на станцию, где намеревались переночевать. Смотритель оказался понятлив – едва взглянув на разом посмурневшие лица гостей, отвел их в отдельную комнату и исчез.
– Неужели голубь снова не долетел? – спросила Ингрид, разворачивая карты.
Альмод еще с первой станции отправил голубя сообщить, что они нашли четвертого и везут в столицу. Почту держали чистильщики, и для своих у них всегда были птицы, знающие дорогу до голубятни в столичном особняке ордена.
– Должен был, – сказал Фроди. – Разве что кто-то очень не хочет, чтобы мы добрались до ставки.
– Или очень хочет нас убить, – добавила Ингрид. – Третий Зов меньше чем за месяц. Альмод, с кем ты опять сцепился?
– Да разве их всех упомнишь? – пожал плечами тот. Помедлил, закрыв глаза. – Мне это тоже не нравится, но выбора нет. Погнали. В столице будем разбираться.
В этот раз все было по-другому. И переход между мирами оказался не таким впечатляющим, как прошлый, – лента вилась вдоль полосы прибоя, небо как небо, солнце как солнце, разве что чайки казались какими-то странными, но ни одна не подлетела достаточно близко, чтобы разглядеть. И разрыв в ткани мира Эрик почуял сразу – а может, просто уже знал, что это такое. Он проворно шагнул в сторону вслед за остальными, так что, когда снег разверзся и из-под земли покатились твари, никого не задело.
Держать его плетение, накрывшее поток, точно перевернутое решето – лесной ключ, было куда проще, чем барьер и пламя, и оставалось лишь сменять друг друга, потихоньку отступая от высящейся горы мертвых тварей. Было, пожалуй, даже скучно, но Эрик, как ему думалось, наелся приключений до конца жизни. Лучше уж поскучать, чем вырывать из живой плоти стремительно прогрызающую ее тварь. Он до сих пор не был уверен, что сможет плести с нужной точностью. Да и сам прорыв продолжался, пожалуй, не дольше пары часов.
– Всегда бы так, – сказал Фроди, распуская плетение.
Альмод покачал головой:
– Третий раз за месяц. Второй раз без четвертого, прошедшего посвящение. Что за ерунда творится?
– Ты командир, ты и думай! – фыркнул Фроди. – Может, ты с Тирой поцапался, а она теперь гадит? Характерец-то у вас обоих…
– Это не она. Она не могла.
– Смотря насколько ты ее разозлил.
– Это не Тира, – вмешалась Ингрид. – Совсем на нее не похоже. Ты же ходил с ней дольше меня: они скорее сцепились бы так, что разнесли половину столицы, но гадить исподтишка…
– Да знаю я… – вздохнул Фроди. – С кем ты полаялся в прошлый раз в ставке?
– Не поверишь, ни с кем! – хмыкнул Альмод. – Может, мы просто слишком много о себе возомнили? А на самом деле прорывы действительно участились и все заняты настолько, что приходится звать неполный отряд?
– Настолько участились?
– Что толку сейчас гадать? Вернемся в столицу – все выясним. Пойдем, пока ворота на ночь не закрыли.
Он развернулся и зашагал к видневшимся невдалеке городским стенам.
Особняк градоначальника они нашли быстро: просторный дом, окруженный лужайкой и огороженный кованым забором, и это в центре города, где здания лепились друг к другу так, что солнце почти не попадало на булыжную мостовую. Встретили их плохо, заставив томиться в приемной едва ли не четверть часа, – и, глядя, как лицо Альмода становится все более равнодушным, Эрик подумал, что кому-то сегодня очень сильно не поздоровится.
Он не представлял, насколько сильно.
В кабинете их встретили сам градоначальник – мужчина средних лет с опухшим помятым лицом – и пятеро одаренных с мечами. Фроди едва заметно нахмурился, Ингрид фыркнула, по затылку Альмода ничего понять не получилось. Поклон хозяина дома показался Эрику небрежным – впрочем, он не считал себя знатоком этикета, способным оценить подобные тонкости.
– Мы остановили прорыв в четверти лиги от городских ворот, – сказал Альмод. – И пришли за платой согласно договору.
– При всем уважении… – пожал плечами хозяин. – Я, конечно, не так давно на этой должности, но мой предшественник говорил, что за двадцать лет не припомнит ни единого прорыва. Да и я сам…
– Пошли кого-нибудь, чтобы проверил, – пожал плечами Альмод. – Или мы подделали и следы прорыва?
Эрик невольно задумался, как подделать воронку с гладкими, точно оплавленными краями, заполненную
трупами тварей. Может ли плетение поддержать такую температуру, чтобы земля пошла стеклом? Наверное, можно, если… Он начал было считать, но быстро сдался, пожалев, что под рукой нет бумаги или, на худой конец, доски и мела. Впрочем, нашел время…
– Почем мне знать, вдруг вы вообще не настоящие чистильщики? Говорят, такое бывало.
– Мужик, ты совсем дурак, что ли? – поинтересовался Фроди.
– Не будучи согласен с соратником по форме высказывания, – произнес Альмод, – вынужден согласиться с сутью. Хорошо, предположим, мы подделали следы прорыва, ограбили настоящих чистильщиков, забрав плащи и броши. – Он коснулся фибулы. – Но, если мы справились с настоящим отрядом чистильщиков, остановит ли нас твоя охрана?
– Вы мне угрожаете?
– Вы намерены расплачиваться?
– Я намерен разобраться, действительно ли вы те, за кого себя выдаете.
– В самом деле дурак, – светским тоном заметил Альмод.
В следующий миг градоначальник схватился за грудь и захрипел. Эрик бездумно потянулся к плетению – подтолкнуть запнувшееся сердце, и…
– Не сметь! – рявкнул Альмод, не оборачиваясь. Добавил уже тише, повернувшись к старшему из охранников: – Не советую. Он нарушил договор.
Эрик увидел, как распускаются перевившие воздух плетения, и только сейчас понял, что на минуту разучился дышать.
– Найдите помощника, секретаря, кого угодно, кто может расплатиться вместо него, и мы уйдем.
Охранник помедлил с полмига, наконец кивнул, мотнул головой своим, и все пятеро вышли из кабинета.
Плетения исчезли. Эрик украдкой выдохнул. Секретарь, или кем там был этот молодой человек, появился спустя пару минут, явно труся и рассыпаясь в извинениях. Он отсчитал серебряки. Альмод быстро чиркнул несколько строк на бумаге.
– Мы уходим.
Эрик быстро шагал за ним следом: если ворота закрыли бы, они застряли бы здесь до утра, а оставаться в городе никто не хотел. Плотно сжатые челюсти ныли, в животе скручивался ледяной узел, а разум сам тянулся к плетению – ударить, и уже плевать, что в спину, потому что он был уверен, что знает, на ком Альмод сорвется сейчас.
Он прикусил губу – боль на миг отрезвила. Совсем со страха ума лишился – в спину бить. Нет уж.
Едва стены скрылись в сумерках, Альмод развернулся и сгреб его за грудки.
– Никогда… – процедил он. – Никогда, слышишь, не лезь под руку.
– Я должен был это сделать.
– Зачем?
– Чтобы жил.
– Зачем?
– Пережитого страха было бы достаточно, если ты хотел наказать. А так ты его убил!
– Подумаешь.
– Так нельзя!
– Почему?
– Нельзя, и все, – набычился Эрик. – Это неправильно!
Альмод расхохотался:
– «Неправильно!» Знаешь, сколько я перевидал таких вот, никчемных? Неправильно проматывать родительское наследство. Неправильно раздавать последние деньги на взятки, покупая должность. Неправильно не видеть разницы между собственным кошельком и городской казной.
– Да, неправильно. И что? Убивать всех, кто тебе не нравится?
– Он наверняка не забыл собрать с горожан дань, чтобы заплатить нам, если понадобится. И собирался выторговывать долю, чтобы поиметь свою выгоду и с нас.
– Это всего лишь деньги! – закричал Эрик. – Они не стоят жизни – даже такого, как…
– Это деньги за твою кровь. И за твою смерть. Отданные вперед, потому что, когда ты сдохнешь, потребовать за это плату уже не сможешь. Стоят они жизни?
Эрик медленно выдохнул. Накатила усталость. Куда он полез, в самом деле? Кого учить? Чистильщикам всегда было наплевать на всех, кроме себя. И то, что ему на миг померещилось в них что-то человеческое… Сам дурак, что ж теперь.
– А как красиво ты пел, что мы защищаем этих людей… – Эрик усмехнулся. – Герой.
Альмод рассмеялся вновь:
– Где ты видишь героев? Мы – наемники. Те, кто делает грязную, тяжелую и опасную работу за хорошие деньги. Кто продает свою жизнь – за хорошие деньги. Героев ищи где-нибудь в другом месте. – Он выпустил Эрика. – В королевской гвардии, например. Среди одаренных в позолоченном шитье.
– Чушь! – фыркнула Ингрид. – Караулы, пьянки и блядки, вот и все подвиги.
– Ты разучилась понимать иронию? – обернулся к ней Альмод.
– Я – нет.
– Может, героев и не бывает. – Эрик поправил полы дублета. Запахнул плотнее плащ – знобило. – Но так тоже нельзя.
– А как можно? Договариваться? Именно на это он и рассчитывал – выторговать себе мзду. И?..
– Напугать, пригрозить, в конце концов! Но не убивать же!
– Намека он не понял. А я не люблю дураков. С чистильщиками не торгуются.
Эрик усмехнулся:
– Как рядом с тобой, таким умным, вообще кто-то живой до сих пор остался?..
Он обхватил себя за плечи. Тело колотила крупная дрожь: то ли холод, то ли отпустивший наконец страх, то ли ненависть, то ли… Перед глазами опять встало хрипящее дергающееся тело.
– Постой-ка. – Фроди заглянул ему в лицо. – В первый раз, что ли?
Эрик кивнул. До сих пор ему не доводилось видеть смерть. Как, оказывается, все быстро и просто.
Фроди выудил из сумки плоскую флягу:
– Держи, крепкое, пары глотков хватит. Потом привыкнешь.
– Нет. Не буду, – покачал головой Эрик. – И привыкать не намерен.
– Как знаешь.

Метель накрыла их в лиге от города: снег, слепя, обрушился со всех сторон, ветер продувал насквозь, несмотря на теплые плащи. Воздух резко потемнел.
– Они всерьез называют это весной? – хмыкнула Ингрид, прикрывая локтем лицо.
– Какой городишко, такая и весна, – буркнул Альмод. – Постоялый двор примерно в трех лигах отсюда. Если не заблудимся.
Снег летел так густо, что буквально в пяти ярдах не было видно ничего, дорогу стремительно заносило, а вокруг расстилалась ровная, как стол, степь – ни единого ориентира.
– А может, пройдем напрямик, до столицы? – предложил Фроди. – Надоело таскаться по глуши. И ненавижу зад морозить.
– До тракта неделя, – сказала Ингрид. – Не такая уж глушь. Если только в последний день пути нас не сдернут на очередной прорыв, как будто больше никого не осталось.
Эрик зажмурился, протер глаза – бесполезно, через полминуты на ресницах снова повис снег. В-вес-сна, так ее и разэтак! Замерзнуть они, конечно, не замерзнут, даже если заблудятся: достаточно выплетать огонь по очереди, и ночь протянут. Только утром едва ли у кого-то останется сил хотя бы светлячок зажечь.
– Я не удержу второй проход. – Альмод повернулся спиной к ветру. – Не сегодня. Справишься?
Фроди помедлил:
– Должен.
– Давай.
Эрик подумал, что он, наверное, тоже справился бы, но лезть не стал. Хорошо, если выйдет как в прошлый раз, а если как в первый? Он украдкой сотворил охраняющий жест – не накаркать бы. Шагнул в облако вслед за Ингрид.
Воздух оказался желто-зеленым, солнце скрыто за зеленоватыми тучами. Кругом ползало живое… нечто, похожее на здоровые бесформенные куски студня. Эрик завороженно наблюдал, как один надвигается на другой, обволакивая, как очертания второго начинают истаивать… Альмод ощутимо толкнул в спину, и он понял, что едва не вывихнул шею, таращась. Ускорил шаг. Почему, ну почему никогда нельзя остановиться и все как следует разглядеть?! В следующий миг он понял почему: в десятке шагов впереди кусок студня наткнулся на барьер, замер – Эрик сказал бы, что озадаченно, – выпустил отростки, ощупывая невидимую стену. Фроди охнул, споткнувшись, и ускорил шаг. К первой твари присоединилась вторая, за ней – третья, словно они подзывали друг друга.
– Вперед! – прошипел Фроди сквозь зубы. – Быстро!
Эрик не заставил себя ждать – вслед за Ингрид заторопился к выходу, маячившему ярдах в двухстах впереди. Голова против воли вжалась в плечи, когда пришлось пробежать под облепившими проход тварями, как под аркой. Казалось, еще чуть-чуть, и они обрушатся прямо на него.
– Особое приглашение нужно?.. – сдавленно выдохнули за спиной.
Эрик оглянулся – Фроди стоял на коленях, схватившись за голову, на лице застыла гримаса боли. Альмод присел рядом, подхватил под руку.
– Удержишь. – Голос его был спокоен, словно у наставника на занятии. – Вставай. Успеем.
– Не… – Фроди вскрикнул, снова рухнув на колени.
– Удержишь, – все так же спокойно повторил Альмод. Подставил плечо, помогая подняться. – Пойдем.
Эрик метнулся обратно, подхватил с другой стороны, не слушая ругательств. Плетение и правда едва держалось, и, по-хорошему, надо было бросать все и бежать со всех ног, пока защита не рухнула. Что-то подсказывало: желто-зеленый воздух ничем не лучше черного неба. Но…
Ингрид остановилась у выхода, переминаясь с ноги на ногу.
– Уходи, – сказал Альмод. – Приказ.
Она выругалась, длинно и грязно, прежде чем исчезнуть в облаке.
– Бегом.
Бежать получалось так себе – Фроди едва перебирал ногами. Но они все же успели вывалиться из прохода прежде, чем он рассыпался у них за спиной. Эрик согнулся, опираясь ладонями о колени и тяжело дыша, – сердце колотилось в горле и успокаиваться не собиралось. Фроди опустился на корточки, стирая бегущую из носа кровь. Выдохнул:
– Ну и зачем? Все бы там остались, если бы…
– Не остались же, – пожал плечами Альмод. – И, кажется, ты забыл, кто здесь приказывает.
– Зато я помню, – сказала Ингрид и от души двинула его кулаком в челюсть.
Эрик напрягся, ожидая взрыва, но Альмод только усмехнулся. Провел пальцами по щеке – мелькнуло простое исцеляющее плетение. Ингрид отвернулась, все еще стискивая кулаки, снова выругалась.
– Первый год обучения на выгуле, – произнес Альмод, усаживаясь на траву. – Осталось сунуть кому-нибудь за шиворот лягушку, чтобы визгов и беготни было чуть больше, и тогда точно не отличишь.
– Ты вынудил меня вас бросить! Даже Эрика оставил, а меня…
Он снова пожал плечами:
– Из тебя выйдет отличный командир. А вот насчет пацана я пока не уверен.
Ингрид открыла рот, но махнула рукой, так ничего и не сказав. Альмод откинулся на спину, подложив руки под голову.
– Четверть часа на отдых, и домой. Надоело болтаться в заднице мира, так что оно того стоило.

9

Конечно, ворота никто для них открывать не стал, но калитка распахнулась едва ли не по первому же стуку, и пропустили внутрь их беспрекословно, спросили только кто, куда и зачем.
Эрик никогда не был в больших городах, да и в городах вообще – кроме Солнечного, конечно, – и поначалу вертел головой во все стороны. Но, оказалось, смотреть толком и не на что. Ночная столица была темной, лишь кое-где сквозь неплотно пригнанные ставни пробивался свет. Стояла тишина, только их шаги и разносились по улицам. Где-то после полудюжины перекрестков пахнуло речной сыростью, но Альмод снова свернул, и река – если она не почудилась Эрику – осталась за спиной.
Один раз мимо прошел патруль стражи с факелами, спросили кто и куда, как те, что у ворот, и отпустили восвояси. Эрик слыхал, что в городах ночью по улице лучше не шастать, могут и в камеру до утра упечь: честному люду в потемках делать нечего, а ночному татю в темнице самое место. Но то ли слухи сильно преувеличивали, то ли чистильщики, как всегда, позволяли себе больше простых смертных.
Впрочем, выходящий на улицу фасад особняка, куда они пришли, выглядел таким же темным и тихим, как остальные дома. Да и внутри стоял полумрак, который едва разгонял светлячок над головами дежурных, расположившихся за доской. Та из стражниц, что была ближе, приветственно махнула рукой, мазнув равнодушным взглядом, потом, вздрогнув, пристально уставилась на Эрика:
– У тебя новенький. Уна?..
Альмод нахмурился:
– Хочешь сказать, что до сих пор не пошли слухи? Это Эрик.
– Нет… – растерянно проговорила девушка. – Эрик, значит. А я почти поверила, что ты и вправду заговоренный.
– Перестань чушь молоть, – одернула ее вторая. – Привет, Эрик. Извини, что не встретили, как положено. – Она поднялась из-за доски. – Сбегаю за прислугой.
Эрик озадаченно воззрился на шнур, висящий почти рядом с ней.
– Это не то, – сказала Ингрид. – Не звонок для прислуги, а чтобы тревогу поднять. И не вздумай так пошутить. Не поймут.
– Я похож на дурака? – обиделся он.
– Каждый второй новенький хоть раз пробует, – усмехнулась дежурная и перевела взгляд на Альмода. – Мог бы и предупредить.
– Я предупреждал.
– Значит, нам решили не говорить раньше времени. Может, и правильно. – Она махнула рукой. – Идите уже, обустроим вашего четвертого честь по чести. Ульвар, кстати, тоже новенького привел, слышал?
– Откуда бы? – пожал плечами Альмод. – Давно?
– Недели три. Кнуд. Его ровесник, пожалуй, – кивнула стражница в сторону Эрика. – Болтун ужасный.
Альмод взглянул на своих:
– В самом деле, идите. Я присмотрю.
Фроди хлопнул Эрика по плечу, зашагал куда-то в темноту коридора. Ингрид обняла, прощаясь, и исчезла следом. Эрик только сейчас понял, что все это время – неделю? больше? – не отходил ни от кого из них дальше, чем на несколько шагов, и успел свыкнуться. Снова остаться одному – ну, вряд ли совсем одному, но опять с какими-то незнакомыми людьми – было… странно. Он внутренне поежился, уставился на доску, чтобы бесцельно не таращиться по сторонам. Кажется, там что-то изменилось. Жаль, что не посмотрел на партию с самого начала.
В конце коридора появился свет: вернулась дежурная. Рядом шел старик со свечой в одной руке и узлом в другой.
– Пойдемте, господин, – сказал слуга.
– Я провожу. – Альмод шагнул следом. – Заодно хоть сразу узнаю, где тебя искать, когда понадобишься.
«Когда». Не «если».
– Эй, копейщика верни на место! – раздалось за спиной.
Эрик улыбнулся. Кажется, одаренные везде одинаковые. Даже чистильщики.
За поворотом обнаружилась лестница на второй этаж.
– Завтра я должен представить тебя Первому, – сказал Альмод. – Ничего особенного, просто формальность. Но должен предупредить, что твое плетение я ему передам. Слишком полезная штука.
Эрик кивнул:
– Понимаю. И… мое мнение ничего не решает, верно?
– Верно. Многие были бы живы, додумайся до этого кто-то до тебя.
– Понимаю, – повторил Эрик. Отдавать плетение было жаль, он бы еще поиграл с ним, сознавая, что владеет чем-то другим недоступным. Но людей жаль сильнее. Многие были бы живы… – Но спасибо, что предупредил.
Слуга остановился у двери в дальнем конце коридора, протянул узел:
– Здесь постельное белье. Прошу прощения, что не подготовили все как следует. Смену белья, одежду, если она вам нужна, и прочие мелочи получите завтра у интенданта.
– С кем он будет жить? – спросил Альмод.
– Того господина зовут Кнуд. Он с нами недавно.
– Хорошо. – Командир повернулся к Эрику. – Кого завтра прислать, чтобы показали, где тут что? Ингрид?
– Сам разберусь, – буркнул он. – Не маленький. Что мне можно делать и чего нельзя?
– Делай что хочешь, – хмыкнул Альмод. – Зарвешься – найдется, кому остановить.
– Вот спасибочки! – не удержался Эрик. Затем открыл дверь и шагнул в темноту.
– Привет, – раздалось оттуда, – я Кнуд.
Загорелся светлячок, явив белобрысого взъерошенного парня, сидящего в кровати.
– Эрик. Извини, не хотел будить.
– Ничего, я просто сплю чутко.
«Как ты, такой, университет-то пережил, – подумал Эрик, – где по двадцать человек в одной спальне, от малолеток до выпускников». Спрашивать не стал: не его дело. Но тот словно услышал:
– Привык, что кругом всегда толпа, она и не напрягала… А тут вдруг один, вот и подлетаю от каждого шороха. Вдвоем веселее будет.
Комната выглядела небольшой, но не тесной. Две кровати в разных углах, традиционные сундуки для личных вещей у изножья, стол, на котором стоял поднос с кувшином, парой кружек и чем-то укрытым полотенцем, две табуретки. В стене над ним – окно, сейчас заложенное ставнями. Умывальник у двери. Эрик развернул узел: внутри действительно обнаружились две чистые, хрустящие простыни, наволочка и полотенце. Он начал застилать койку.
– Когда тебя забрали? – спросил Кнуд.
Пришлось остановиться, чтобы посчитать. Кажется, все это началось так давно, что впору забыть, когда именно.
– Девять дней. Или, наверное, уже десять. А тебя?
– Три недели. И я даже успел остановить один прорыв. Ну, в смысле, вместе с Ульваром и остальными, – смутился парень. – То есть я больше стоял и смотрел, если совсем честно. А ты? Хотя чего это я! – спохватился он. – За десять дней только-только от Солнечного сюда на перекладных.
Эрик неопределенно хмыкнул. Может, и так, только проверить ему не довелось.
– Как тебе тут? – поинтересовался он.
– Если честно, жутко скучно. Прорыв останавливать вовсе не так страшно, как говорят…
Перед глазами против воли встала расползающаяся плоть, пламя, слетающее с рук Альмода, его бесстрастное лицо, крик Фроди…
– …а здесь и вовсе нечего делать. Дежурства раз в несколько дней, днем занятия с наставниками – два часа фехтования и два плетения, и все.
– И даже библиотеки нет?
– Есть, конечно…
Как может быть скучно грамотному человеку рядом с библиотекой, Эрик не понимал.
– …но ничего особенного. В университете лучше была.
Нашел с чем сравнивать. Про библиотеку столичного университета ходили легенды – и то сказать, веками собиралась. Ладно, для начала и «ничего особенного» сойдет. А раз остальные в отряде тоже носов не отрывают от книг и даже долю на них откладывают, наверняка расскажут, где можно добыть еще.
– Но знал бы, что будет так скучно, – десять раз подумал бы, прежде чем попроситься.
Эрик озадаченно вытаращился на него:
– Ты сам попросился?
– Когда Ульвар пришел в университет, я подошел и спросил, что надо сделать, чтобы попасть к ним. Он посмеялся и сказал, что после, может быть, объяснит. А потом выбрал меня.
– Но зачем напрашиваться самому?
– Это возможность.
– Возможность для чего? Умереть через пару лет?
– Не успев состариться, заметь! – хохотнул Кнуд. – Деньги. Очень хорошие деньги. Свобода, пока не идешь наперекор правилам ордена, а они вовсе не обременительны. И вообще… Ну, подумай сам: каждый год в столице перстни получают две дюжины человек, и никто не хочет прислуживать благородным в каком-нибудь захолустье. Чтобы получить приличную должность, а жить здесь дорого, нужно или серебро, или связи, или невероятный талант, или еще более невероятное везение. У меня нет ничего из этого. А так, – повел он рукой, словно предлагая посмотреть, – вот она, столица. Жилье, еда и даже одежда, если тебе не важно, что за портной обшивает, – за счет ордена. – Он ухмыльнулся. – И девчонки вешаются.
– Они на любого одаренного вешаются, – отмахнулся Эрик. – Учитывая, сколько университет заплатит, если у ребенка окажется Дар…
– Э, нет. Другие девчонки. Которым интересно не только то, что у тебя тут, – выразительно покосился он вниз, – и в кошеле, но и тут. – Кнуд постучал пальцем по виску.
– Можно подумать, тут или там что-то изменилось, – ухмыльнулся Эрик. – Мозгов у меня точно не прибавилось.
– Но на лбу-то у тебя это не написано. А плащ чистильщиков и брошь – вот они.
Эрик пожал плечами. Он предпочел бы, чтобы внимание обращали на него, а не на Дар или брошь чистильщиков. Но не спорить же о девчонках посреди ночи.
– Ну, и жалованье, конечно. Ума не приложу, куда можно потратить такую кучу денег. Того, что заплатил университет, моей матери хватило, чтобы уйти из борделя и жить… довольно скромно, я бы сказал, однако безбедно. Но серебро имеет свойство заканчиваться, а я у нее один. И это еще одна причина, по которой мне нужно было место в столице и жалованье. А твоя как?
– Не знаю. Не видел и не слышал с тех пор, как уехал из дома.
– Ой! Извини, я не хотел…
– Ничего, – пожал плечами Эрик. – У нас почти все такие были, мало к кому приезжали. Так что нормально.
Благородные, по слухам, стремились пристроить внебрачных детей с Даром в столицу. Одаренные – туда, где учились сами, они обычно и забирали своих на лето. А остальным путешествие до Солнечного и обратно было не по карману.
– Хорошо. То есть ничего хорошего, конечно… – Кнуд фыркнул. – Совсем запутался. Ладно, о чем там я… Ах да. Возможности. И всего-то надо, что время от времени пройти куда-нибудь, куда ворон костей не заносил, подержать барьер или пламя и вернуться, вовсе не подвергаясь опасности. По мне, оно того стоит.
– Если командир удержит переход и если не сожрут твари. – Эрик сел на кровати, начал расшнуровывать дублет.
– Это плохо, конечно. Но Первый, по слухам, ходил семь лет, прежде чем стал Первым. Ульвар, мой командир, ходит девять. Заговоренный – десять и в последний раз брал четвертого три года назад, да и то потому, что одна из отряда оказалась прорицательницей. Еще есть Астрид, семь лет. Есть Магни. И еще дюжина человек. Если у них получилось, почему не получится у меня?
«Потому что ты перечислил только четыре имени, ну, пусть их будет даже семь, включая тех, кто в отряде, если я правильно понял, кого именно ты назвал Заговоренным, – подумал Эрик. – Ну, пусть даже дюжина. А чистильщиков около сотни, если я правильно понял. И половина из них не переживают первые два года». Но вслух говорить не стал. Может быть, он действительно слишком мрачно смотрит на вещи, и все не так уж плохо.
В конце концов, его-то увели силой, и отношения с командиром не заладились с самого начала. Может, для таких, как Кнуд, оно действительно того стоит. Да и вообще, глубокая ночь, конечно, самое время для споров о смысле жизни, но сегодня Эрик слишком устал и плохо соображает. К тому же голоден – они как раз собирались поужинать на станции, где планировали заночевать, когда проснулся амулет.
Точно вторя его мыслям, желудок заурчал на всю комнату. Эрик ругнулся, Кнуд засмеялся:
– Бывает. Тебя что, ужином не покормили?
– А должны были?
– Здесь по часам кормят, но на станции-то корчма всегда работает.
– Как-то не сложилось…
– У меня пирог есть. Мясной. С ужина утащил по старой привычке. Будешь? Если будешь – вон, на столе.
Эрик рассмеялся:
– Вы тоже потом полночи выгребали крошки из постели?
– Ага. Ты бери, не стесняйся.
Эрик сунулся под полотенце – пах пирог что надо, мясом, луком и пряностями. И на вкус оказался ничего, а в кувшине обнаружилось слабенькое молодое вино.
Может быть, все действительно не так уж и плохо.

Как командиру ему полагалась отдельная комната. Но Альмод ничуть не удивился, когда, открыв дверь, обнаружил свет. Тира отложила пяльцы:
– Мне показалось, ты вернешься сегодня.
Он улыбнулся:
– Очень кстати.
И в самом деле. Начни он сегодня размышлять обо всем, что произошло за последние две недели, – до утра не заснет. Впрочем, похоже, и так не заснет: после того как смерть в очередной раз отстала на пару шагов, особенно сильно хотелось жить. Тира погладила по щеке:
– Устал?
– Не настолько, – снова улыбнулся он.
Она подняла лицо, и Альмод не стал ее разочаровывать.
Тира всегда была лучше любого снотворного, но в этот раз, стоило вытянуться рядом с ней, лениво поглаживая по спине, все несуразности последних дней заскакали в голове. Альмод мысленно выругался: какой уж тут сон! Напиться, что ли? К зелейнику среди ночи он не пойдет, хотя тот болтать и не будет.
Тира словно почувствовала, приподнялась на локте:
– Что-то случилось? Ты как будто не здесь.
Он вздохнул. Пророки, чтоб их… Впрочем, она была такой и до того, как проснулась способность прорицать. Часто смеялась, что влюбленная женщина умеет читать мысли безо всякого контроля над разумом. Но сейчас это совсем некстати – Альмод сам еще не разобрался, что творится и что с этим делать.
– У меня новый четвертый.
Она охнула:
– Кто?..
– Уна.
Тира ткнулась лбом в его плечо и прошептала, не поднимая головы:
– Да простит меня Творец, но я рада, что она, а не ты.
Альмод усмехнулся, прижимая ее к себе крепче:
– Ты ее почти не знала.
Точнее, не желала знать. Все те три года, что Уна проходила в отряде, Тира отчаянно ревновала. Молча, но только слепой не заметил бы. Хотя, видит Творец, повода он не давал. Да и самой Уне нужен был вовсе не он. Но кто поймет этих женщин? После того как он пришел к Первому и сказал, что у одной из его отряда, кажется, открылся пророческий дар, Тира с ним месяц не разговаривала. Он уже было решил, что все, – потому что вовсе не собирался оправдываться. Пророки жили куда дольше тех, кто ходил закрывать прорывы, да и не проснуться после бдения, наверное, лучше, чем оказаться заживо сожранной. Он невольно улыбнулся, вспомнив кое-какие подробности примирения, – тогда она все же пришла первой.
– Пусть Творец примет ее душу… – тихо проговорила Тира.
Альмод бездумно повторил ритуальную фразу. Он и без всяких молитв был уверен, что Уне уготовано место у престола Творца. Как и Сольвейг до нее. Как и всем тем, кто погиб, пытаясь закрыть прорывы.
Кроме него самого. И других командиров.
– Когда это случилось?
– Две недели назад.
– Значит, не сразу… – Она снова ткнулась лбом ему в плечо. – Но почему ты не дал знать?
Он помолчал, размышляя, стоит ли спрашивать:
– Скажи, кто оставался на бдение в эти сутки? И девять дней назад?
Тира приподнялась на локте, пристально глядя ему в лицо:
– Трюгви. Утром проснется. Но почему ты спрашиваешь? И почему все же не дал знать? А если бы вас отправили на прорыв втроем?
– Хотел бы я сам выяснить почему… – медленно проговорил он. – Я давал знать.
Могли не сообщить рядовым, но не пророкам. Все это начинало очень дурно пахнуть.
– Если бы ты посылал голубя, я бы… – Она осеклась. – Ты давал знать? Нам не…
Альмод снова прижал ее к себе, баюкая:
– Ну, будет тебе. Все же обошлось. Невелика разница – трое, четверо…
На самом деле порой и четверых было мало, но больше проход просто не удерживал. Да обычно и так справлялись. Уже много веков.
– Обошлось?! – Тира резко высвободилась. Голос дрогнул. – Ты хочешь сказать, что вас все же…
Он мысленно выругался:
– Говорю же, обошлось. Все живы. Четвертый очень неплох, хоть и не прошел посвящение.
Своенравный, самоуверенный и самолюбивый. Но это не имеет значения – мало кто из чистильщиков может похвастаться добрым нравом. От опасности парень не бегает, учится быстро. Пообтешется, поняв, что мир не крутится исключительно вокруг него, – выйдет что-то путное. Если успеет.
– Я спрошу Трюгви.
– Нет. Я сам с ним поговорю. И с Первым. Но, держу пари, все это просто дурацкое совпадение.
Хотел бы он сам быть в этом так уверен.

10

Особняк чистильщиков, с улицы выглядевший почти неприметным, оказался огромным: целое поместье посреди города. Большой задний двор, харчевня для всех, с утра закрытая, как и повелел Творец – грех насыщать брюхо, прежде не утомив тело, – и маленький трактир для тех, кто не захочет довольствоваться казенным харчем. Баня. Часовня. Библиотека – вполне приличная, на взгляд Эрика, что бы там Кнуд ни наговаривал. Отдельно выстроенный зал для отработки плетений, защищенный от всего, от чего только можно, и открытая площадка для занятий с мечом.
Словом, здесь было все, чтобы больше сотни человек могли жить в удобстве и довольстве, практически не выбираясь в город. Впрочем, по словам Кнуда, который и показал Эрику все это, выходить в столицу тоже не запрещалось. С некоторыми оговорками, конечно, чтобы в любой момент можно было собрать и отправить два отряда, не разыскивая чистильщиков по закоулкам.
На Эрика пялились, едва не сворачивая шеи. Сперва он было решил, что показалось, просто нервничает в незнакомом месте среди чужих людей, вот и мерещится невесть что, но Кнуд, проводив взглядом двух девушек, что-то – или, как подозревал Эрик, кого-то – шепотом обсуждавших, заметил:
– Не припомню, чтобы при моем появлении все так таращились. Что с тобой не так?
Эрик пожал плечами. На его взгляд, не так было все – и отнюдь не с ним. Только сейчас до него наконец дошло: для того чтобы он оказался в отряде, должен был погибнуть человек. Уна, которую он совсем не знал, но с которой остальные прожили три года, почти не разлучаясь. С которой ели, спали и сражались три года – долго, по меркам чистильщиков. Действительно, и чего это Фроди не заскакал от восторга при его появлении? А еще выходило, что глазели бы на него, будь он хоть чудовищем из дикого леса. Потому что Альмода здесь называли Заговоренным.
– Радуйся, что не таращились… – буркнул он. – Чувствую себя так, будто у меня хвост вырос и все пялятся.
Кнуд демонстративно заглянул ему за спину.
– Да нет, не вырос. – Он помолчал. – Мне надо на занятия. Пойдем вместе?
Выяснилось, что насчет «совершенно нечего делать» Кнуд слегка преувеличил. Были занятия с мечом, обязательные для всех новичков – по крайней мере, первый год, дальше – по желанию. Если удастся этот год пережить, мрачно усмехнулся Эрик. Были занятия для тех, кто хотел и дальше разбираться в плетениях. Были дежурства. Впрочем, судя по словам Альмода – мол, делай что хочешь, – едва ли все это действительно занимало бо´льшую часть времени.
– А пойдем! Мне, правда, пока никто не говорил, что я там должен быть…
– Это потому, что ты не прошел посвящение и вроде как еще не полноправный.
Эрик не удержался от любопытства:
– А в чем суть посвящения?
– Единственное, что я заметил, – реакция стала лучше. И плести получается быстрее.
– А как это сделали?
– Не помню.
– Так бы сразу и сказал, что секрет… – обиделся Эрик.
– Но я правда не помню! Напоили черным корнем, и… В общем, не помню.
Эрик присвистнул. Черный корень считался сильнейшим снотворным. Настолько сильным, что редкий целитель взялся бы его кому-то рекомендовать, – слишком небольшой была разница между снотворной и смертельной дозой. А еще поговаривали, что, если смешать его с другими растениями (тут рецепты расходились, а Эрик был не настолько глуп, чтобы проверять на себе) и подправить плетением, сны окажутся настолько яркими и интересными, что не захочешь просыпаться. А еще поговаривали, что в таких снах можно увидеть будущее. А еще…
Что из этого всего правда, а что – необузданная выдумка, вроде людей с песьими головами, якобы живущих на краю света, он не знал. А может, и люди с песьими головами – не выдумка, подумалось ему. Ведь Альмод совершенно серьезно говорил про упырей и драконов. На драконов Эрик посмотрел бы… издалека. Может, и получится.
– Хороший способ хранить тайны, – заметил он. – Сделать так, чтобы, даже если очень захочешь, рассказать не получилось.
Кнуд рассмеялся:
– Сам умираю от любопытства! Ничего, дорасту до командира – узнаю. – Эрик поднял бровь. – Там было три командира – мой, Магни и Астрид – их сейчас здесь нет, потом познакомишься, – три пророка и Первый. И это все, что я помню.
Ответить Эрик не успел. Они подошли к площадке, где Ингрид и незнакомый мужчина, на вид ровесник Альмода, наблюдали за поединком двух парней и девушки, время от времени что-то подсказывая. Мужчина – высокий и мощный, с жестким, будто вырубленным из камня лицом – обернулся к ним, кивнул Кнуду, тот поклонился в ответ.
Ингрид, улыбнувшись, тоже кивнула им обоим, Кнуд поклонился и ей, и Эрик запоздало сообразил: Альмод отправил ее «погонять» новичка вовсе не потому, что поленился сам. Мысленно обозвав себя болваном, поклонился обоим, как младший старшим. Караулы, пьянки и блядки, значит…
– Я – Ульвар, – сказал мужчина. – А ты – Эрик? Поставить вас вместе? Кнуд хорош с мечом, а ты как?
– Средне.
– Альмод средних не берет.
Эрик пожал плечами, краем глаза заметив, как вытянулось лицо Кнуда. Ульвар обернулся к Ингрид:
– Что скажешь?
– Средне, – подтвердила та. – Плетет отлично, а меч…
– Сам посмотрю. Моего парня возьмешь?
Ингрид кивнула. Ульвар направился к стойке с деревянными мечами. Кнуд наконец обрел дар речи:
– Ты ходишь с Заговоренным? И ничего не сказал?
Эрик снова пожал плечами:
– Вообще-то ты не спрашивал.
Кнуд выругался себе под нос. Ингрид рассмеялась:
– Эрик не знал, кто такой Заговоренный. Альмод свое прозвище не любит.
– Я бы таким гордился, – заметил Кнуд.
Ингрид не ответила, только мотнула головой – мол, пойдем – и тоже направилась к стойке. Что-то сказала вполголоса, Кнуд засмеялся, она тоже расхохоталась.
– Засматриваешься? – раздалось рядом.
Эрик вздрогнул, только сейчас обнаружив, что действительно таращится на нее. Почему-то зарделся.
– Нет.
– Ну нет так нет, – сказал Ульвар, протягивая грубо сделанный браслет.
Эрик мысленно поморщился, продевая в него запястье, – по-прежнему хотелось отшвырнуть небесное железо, точно горячий уголь, а потом попрыгать сверху, как следует утаптывая в землю. И камнями заложить.
– Раз не дернулся и не заорал, значит, клинок тебе уже дали.
Эрик кивнул.
– Привыкнешь. – Ульвар протянул ему деревянный меч, такой же, как держал сам.
– Как к этому можно привыкнуть?
– Привыкают же люди жить без руки, без ноги, ослепнув… А это даже не навсегда.
Оказалось бы, что навсегда, он бы, наверное, руки на себя наложил. Но вслух об этом говорить незачем.
– Давай, – сказал Ульвар. – Нападай.
Эрик качнулся вперед, прощупывая защиту. Легко отбил такой же, пробный, выпад.
– Как тебе у нас?
– Пока не понял. – Он отшатнулся от обманного удара в лицо, блокировал летящий к голени меч.
– Альмод – сложный человек.
– С этим трудно спорить. – Эрик пнул, целясь в колено, но ноги Ульвара там уже не было.
– А вот так не стоит, – предупредил тот. – Отвыкай.
– Почему? Нечестно?
– Тварям плевать на честь. Но вот касаться их не стоит.
Эрик нахмурился, парировал удар, переходя в контратаку. Меч замер в паре дюймов от шеи Ульвара. Интересно, когда тому надоест играть в кошки-мышки?
– Я видел тварей. И пока совсем не понимаю, чем может помочь клинок.
Ему рассказали, конечно. Но вдруг Ульвар знает что-нибудь еще?
– Надейся, что не доведется на своей шкуре проверить.
– Не люблю недоговорок. – Очередной удар ушел в пустоту, Эрик пошатнулся, едва не потеряв равновесие.
– Это трудно объяснить, пока не увидишь своими глазами. Так же, как трудно объяснить, почему люди Заговоренного готовы сложить за него головы.
Это-то как раз объяснить легко. Потому что Альмод идет в проходе последним. Потому что, вытаскивая Фроди, вел себя так, словно сам бессмертен. Потому что Заговоренный.
– А об этом лучше спрашивать не у меня. – Он зашипел, когда тяжелая деревяшка больно приложила по ключице. Труп. Зараза!
– Осторожничаешь? – усмехнулся Ульвар. – Он тебе не нравится?
Эрик снова уклонился, едва не потеряв равновесие. Разозлившись, попытался контратаковать.
– Он не девчонка, чтобы нравиться мне или нет. Он мой командир, и либо мы как-то сработаемся, либо я… – Он охнул, пропустив удар по запястью, клинок выскользнул из разом онемевшей руки. В настоящем бою Эрик уже лишился бы кисти. Присел, уходя от атаки, подхватил меч левой, понимая, что на самом деле это если и отсрочит «конец», то ненадолго.
– Либо ты однажды не вернешься. – Ульвар снова выбил клинок, опустил меч, шагнув назад.
– Я в любом случае однажды не вернусь, – пожал плечами Эрик. – Но хотелось бы, чтобы это случилось попозже.
Ульвар кивнул:
– Действительно, средне. – Он взглянул куда-то за плечо Эрика. – Но я понял, почему ты его взял.
– Занятно, – ухмыльнулся Альмод, подходя ближе. – Когда четвертых приводят остальные, никто не таращится на них, как на диковинную зверушку. И не пытается выяснить зачем и почему.
Мужчины обнялись.
– Потому что ты слишком редко приводишь четвертых, – сказал Ульвар, хлопая Альмода по плечу.
– Предлагаешь положить всех своих только для того, чтобы досужие языки заткнулись?
– Тогда они начнут болтать еще громче.
Альмод обернулся к Эрику:
– Пойдем, Первый ждет.
Эрик стянул браслет, вернул на место меч и зашагал следом за командиром.

Сказать, сколько лет Первому, было трудно. Не старше сорока, наверное, но, глядя на изможденное осунувшееся лицо и сероватый оттенок кожи, хотелось накинуть еще дюжину лет. Слишком много забот или болен? Неужели тут нет стоящих целителей? Эрик размышлял об этом, бездумно выслушивая представление Альмода – если верить его словам, новичок получался едва ли не ходячим сборником всевозможных добродетелей, – и так же бездумно отвечая на вопросы Первого. Да, учился в Солнечном. Да, перстень получил. Нет, больше ничего не успел.
– Почему я узнаю, что у тебя новый четвертый, только когда он уже оказывается здесь? – вдруг спросил Первый.
– А вот это я должен спросить у вас, – ответил Альмод. – Почему я возвращаюсь в ставку и узнаю, что тут не слышали не только о нем, но и об Уне? Я посылал голубя, когда она погибла. Сообщить, что я не поеду в столицу, а заверну в Солнечное за четвертым, пока оттуда не разъехались все выпускники. И посылал второго, когда взял Эрика. Почему оба голубя не долетели? Или куда делись письма? Почему нам пришлось закрыть три прорыва чуть меньше чем за три недели, а сообщение о втором пришло, когда нас было трое? Я едва успел представить остальным четвертого. А следующий нам пришлось закрывать с новичком, не прошедшим посвящение.
– Эрик, выйди! – велел Первый.
– Нет. – Альмод положил руку на плечо четвертому. – Он теперь мой человек. И рисковал шеей вместе с остальными. Поэтому он имеет право знать: что все-таки происходит, господин?
– До этого дня я сказал бы, что ничего особенного. Но получается, что не долетело два голубя. И…
– И я навел справки, кто для нас пророчил два последних раза.
– Не сомневаюсь, – усмехнулся Первый.
– Трюгви. Который уже ничего не расскажет, потому что сегодня утром не проснулся после суточного бдения.
– И это ты уже знаешь. Тира?
Альмод передернул плечами – то ли да, то ли нет.
– Как-то очень удачно все складывается, не находите, господин? Или неудачно, как посмотреть.
– Оставь этих «господ». – Первый выбрался из-за стола, зашагал по кабинету. – Не слишком ли мнительным ты стал? Может быть, ты просто надумал лишнего?
– Что именно я мог надумать? Прорывы? Поднимите записи пророков. Или я вру, что сообщал о неполном отряде? Я похож на самоубийцу?
– Успокойся.
– Не собираюсь. Я взбешен.
Эрик сказал бы, что он холоднее зимнего снега. То ли Альмод почему-то врет, то ли при своих не считает нужным скрывать истинные чувства, а Первый в число «своих» не входит.
– …Потому что, если собрать воедино все случившееся, выходит, что кто-то пытается погубить мой отряд. Но кто именно, мы уже не узнаем. Потому что прорицатель, который все отправлял нам Зов, мертв.
– Прорицатели иногда не просыпаются после бдений. Черный корень – опасная вещь.
– Прорицатели иногда не просыпаются, голуби не долетают, Зов приходит одному и тому же отряду несколько раз подряд, пока другие торчат в ставке месяцами. Бывает все. Но не разом и не с одним и тем же отрядом.
– Я разберусь. Но все же, по мне, ты слишком много о себе возомнил. Мир не вертится вокруг тебя.
– С моей точки зрения, именно вокруг меня он и вертится, – усмехнулся Альмод. Он посерьезнел. – Поэтому я настаиваю, чтобы вы действительно попытались разобраться, не отмахиваясь, будто от докучливой мухи. К слову, где мой образец?
– В хранилище, как и образцы остальных командиров.
– Проверьте.
– Если ты так хочешь. Чуть позже. – Первый помолчал. – Что-нибудь еще?
– Да. – Альмод протянул стопку листов, которую до сих пор держал в руках. – Выдержка из магистерской Эрика. Думаю, это будет полезно нам всем.
Первый пробежал глазами один лист, второй…
– Тут ошибка?
– Позволите, господин? – Эрик взял лист.
Почерк у Альмода оказался мелкий и четкий, формулы и схемы изложены безукоризненно. Интересно, он забрал у наставника диссертацию или излагал по памяти?
– Нет, здесь все верно.
– Разверни, – сказал Первый, пододвигая к нему чернильницу. Взял у Эрика исписанный листок. – Действительно интересно. Сам додумался или дорабатывал идею наставника?
– Сам.
– Интересно, – повторил Первый. Перевел взгляд на Альмода. – Слушай, отдай парня мне! – Альмод хмыкнул и вопросительно посмотрел на него. – И еще скажи, Фроди так и не хочет быть командиром?
– Об этом вам нужно спросить у него самого. Чей отряд не дошел, пока меня не было?
– Отряды не пропадали. Ринд погибла, пусть Творец примет ее душу.
Альмод молча кивнул.
– Но дело не в этом, – продолжал Первый. – Я намерен переформировать отряды и оставить учителей в ставке. Всех: и плетельщиков, и мечников. Фроди возьмет отряд без тебя?
Альмод задумчиво покачал головой:
– Справится. Захочет ли – другое дело. Но я не буду отсиживаться в ставке.
– А тебя никто не будет спрашивать. – Первый пристально посмотрел на него, и Эрику на миг показалось, что сейчас посыплются искры. – Но пока это все пустые умствования. Я еще не решил, как это сделать, чтобы не пришлось перетрясать с полдюжины отрядов и набирать по меньшей мере три новых. – Он взглянул на Эрика. – Это не то, о чем следует болтать с новыми приятелями. Понял?
– Да.
– Как вы собираетесь оставить в ставке пацана, чтобы об этом никто не трепался?
– Отложить посвящение, например. Под любым предлогом. Повод найти нетрудно. А потом мне придется поторопиться с решением.
– И те, кто останется на прорывах, начнут люто завидовать тем, кто перестал на них ходить… – задумчиво произнес Альмод.
– Пророкам же не завидуют.
– Откуда вам знать?
Первый хмыкнул:
– Пророки рискуют на каждом бдении. Но в чем-то ты прав. Поэтому я и говорю, что надо хорошо подумать. Возможно, я все же решу оставить все как есть. А пока – отдай мне парня. Жалко будет, если такую голову сложит.
– В прошлый раз вы хотели отобрать у меня Ингрид, переведя в другой отряд. Чтобы в ставке всегда был кто-то, способный учить. Хотя мечников и без нее хватает. Теперь – Эрика. В следующий раз, если я до него доживу, обязательно поспорю с Ульваром или Астрид, захотите ли вы перехватить у меня очередного четвертого.
– Ну-ну.
– Пари?
– Обойдешься. – Первый посмотрел на Эрика. – А сам ты чего хочешь?
– Не знаю, господин.
– Альмод, выйди.
– Не стоит, господин, – сказал Эрик. – Я…
Возможность преподавать – и не малолетним балбесам, многие из которых еще не слишком понимают, за что их забрали из дома и заперли в университете, а взрослым… И кое-кто из них, как и он сам, тоже наверняка не знает, за что его забрали из привычного мира, каков бы тот ни был, и бросили навстречу тварям. Которых он тоже сможет больше не видеть. Как не видеть черных небес, разноцветных солнц. И драконов, если Альмод все же не врет.
Возможность не видеть его самодовольную рожу, разве что мельком в ставке. И остальных. Того, кто спас ему жизнь, сам при этом едва не погибнув. И ту, что дала ему возможность почувствовать, что и он на что-то годен. В то, что Ингрид не заметила того волка, Эрик не верил.
– Я предпочел бы остаться на том месте, где я сейчас, – заявил он.
– Альмод, все же выйди.
Тот снова неподражаемо передернул плечами. Мягко закрылась дверь. Опустилось плетение, защищающее от подслушивания.
– Он предупреждал тебя, что такая просьба может возникнуть?
– Нет, господин.
– Ты не похож на искателя приключений. И Стеклянная пустыня далеко и от твоей родной деревни, и от Солнечного.
– Озерное недалеко.
– У тебя там остались родичи? Или сам видел последствия?
– Нет.
– Значит, личных причин драться с тварями у тебя тоже нет. Чем Альмод тебя запугал?
Эрик вспыхнул:
– Вы хотите сказать, что я похож на труса?! – И запоздало добавил: – Господин.
Первый рассмеялся:
– Нет! Прости. Но я слишком хорошо знаю Альмода. Он способен вывести из себя любого и очень быстро наживает врагов. Едва ли ты возлюбил его за прошедшие дни.
– Меня никто не запугивал! – набычился Эрик.
– Тогда почему?
Он помедлил, подбирая слова:
– Вы предлагаете мне безопасность. Но не свободу.
Первый помолчал.
– Понимаю. Но свободу я тебе дать не могу. От нас не…

11

Первый вскрикнул и рухнул прямо там, где стоял. Задергался, сипя. На губах появилась пена. Эрик слышал о подобном, но увидеть самому оказалось страшно. Он застыл столбом на несколько мгновений. А потом все получилось одновременно: скинуть плетение, приглушающее звук, заорать во всю глотку, зовя Альмода, метнуться к Первому, рухнуть на колени рядом, по пути прихватив со стоящей у стены кушетки подушку, подсунуть под голову, мягко придерживая за плечи. Касаться бьющегося было неприятно, но не бросать же его.
Альмод влетел, хлопнув дверью, и склонился над ними:
– Все правильно. Теперь только ждать.
Сам он, впрочем, ждать не стал: начал диагностическое плетение.
– Часто с ним так? – спросил Эрик.
Говорят, такие приступы продолжаются не дольше пяти минут. Ему казалось, что этот тянется уже вечно.
– В первый раз вижу. Но… – Альмод присвистнул. – Смотри!
Эрик посмотрел. Прямо в ткани мозга что-то чужеродное… неправильное. Что-то, что будет разъедать плоть, пока человек не умрет. Почти как твари, только самозародившееся в теле.
– Никогда такого не видел. Только читал. У него болела голова?
– Да кто ж знает? – ответил Альмод. – Я видел. Давно, в Солнечном, Лейв радовался, как ребенок, что может показать это школярам.
– Целитель, например, может знать.
– Откуда здесь взяться целителю? Больных чистильщиков не бывает.
Эрик сказал бы, что вот прямо сейчас держит за плечи того, кого не бывает, но вместо этого спросил:
– Почему?
– Подумай! – бросил Альмод. – Но все-таки я удивительно удачно заглянул к тебе на защиту. Практическое применение довольно ограниченно, говоришь?
– Ты убьешь его, если ошибешься и захватишь плетением больше нужного, – охнул Эрик. – Или сделаешь калекой.
– Предлагаешь оставить все как есть и дождаться, пока он умрет сам?
Эрик покачал головой.
– Но кое в чем ты прав, – сказал Альмод. – Поэтому марш отсюда! Тебя здесь не было, и ты ничего не видел.
– Это мое плетение, в конце концов. Должен же я набрать материал на еще одну диссертацию.
– На виселице он тебе очень пригодится. Когда скажут, что я убил Первого, чтобы занять его место, а ты был со мной в сговоре.
Словно услышав, Первый перестал биться и поднял на Альмода мутный взгляд:
– Что…
– Все хорошо, – негромко сказал тот. – Спи.
Тот глубоко вздохнул и закрыл глаза, словно провалившись в сон. Прямо как по учебнику.
– И что, вот просто так скажут, и все поверят? – удивился Эрик.
– Не все, конечно. Но допросить чистильщика, подчинив разум, нельзя, поединок тоже ничего не решит, а на дыбу и под кнут я не дамся.
– А ты действительно метишь на его место?
Альмод фыркнул:
– Да упаси Творец! Мне вас троих за глаза хватает, а сотня, да пророки, да слуги… Но скажут именно так, потому что я хожу дольше всех и, значит, следующий Первый. Так что пусть живет долго и в здравом уме. А ты иди отсюда и забудь все, что видел. Приказ.
Эрик рискнул бы, чтобы посмотреть. Целителем ему не быть, да и не больно-то и хотелось, но такие вещи всегда пригодятся. И вообще… Очень хотелось повторить все то, что сказала давеча Ингрид. Теперь-то он ее понял. Медленно, чтобы не шарахнуть со всей дури, он прикрыл за собой дверь.
Пожалуй, обратно, на площадку. Надо ж сорвать на ком-то злость.

Кнуд действительно оказался хорош с мечом. Настолько хорош, что «убил» Эрика не меньше дюжины раз за четверть часа.
– Утром ты не был таким рассеянным, – заметил Ульвар. – Что-то случилось?
Эрик мотнул головой:
– Ничего сверхъестественного.
Действительно, ничего, что выходило бы за рамки нормальной природы вещей.
– Посвящение сегодня? – продолжал Ульвар. – Из-за него волнуешься?
– Не знаю.
– В смысле? Тебе не сообщили?
– Меня отослали. Альмод остался, у него было срочное дело к Первому.
Врал он всегда плохо. Но как бы побыстрее узнать, чем все же дело кончилось?
– Это на него похоже, – согласился Ульвар. – Но не беспокойся: все, что будет тебя касаться, Заговоренный передаст. Ничего важного не пропустишь.
Эрик снова помотал головой. Что сказать, чтобы от него отстали? Правду, наверное. Только не ту, что важна на самом деле.
– Просто я только сейчас, поговорив с Первым, по-настоящему понял, что назад пути нет. И это…
– Пугает?
Эрик молча кивнул.
– Обычно об этом задумываются после посвящения, – произнес Ульвар.
– Смысл думать после? – пожал плечами Эрик. – Думать нужно, пока еще можно что-то изменить.
– Изменить уже ничего нельзя. И, если ты надумал бежать, пока не поздно, – не советую.
– А то что?
– На первый раз – порка и карцер. На второй – виселица. Поэтому не стоит.
Эрик усмехнулся:
– Я не дурак. Если бы и подумывал сбежать, точно не стал бы расспрашивать вслух.
– Да, ты не дурак, – подтвердил Ульвар. – Но я должен был предупредить. А вообще, станет совсем плохо – найди меня, если буду в ставке. Твоему командиру в плечо не поплачешься, а мне – можно. Ну, или сходи к матери Хельге в часовню, собственно, для того она и здесь.
Эрик опять кивнул:
– Спасибо, я запомню.
Ульвар пристально посмотрел на него, явно собираясь сказать что-то еще, но тут раздался гонг – похоже, усиленный плетением. Даже здесь было громко, а уж в здании наверняка каждая стенка сотрясалась.
– Обед! – пояснил Кнуд. – Пойдем. – Помолчал и добавил: – А ты отчаянный. Я бы ни за что не признался, будто чего-то боюсь.

Шагнув в двери харчевни, Эрик растерянно замер. Внутри она не сильно отличалась от университетской – те же крепкие длинные столы с лавками, те же запахи: свежего хлеба, тушеного мяса и овощей, тот же гомон голосов и смех, разве что не так громко, потому что народа поменьше. И даже люди почти такие же – большей частью молодежь, немногим старше самого Эрика, да несколько человек в средних годах. Вот разве что совсем нет детей и стариков-преподавателей. Но в университете все успели примелькаться, а здесь… И наверняка тут, как и там, у каждого было свое излюбленное место, занимать которое считалось дурным тоном.
– Чего застыл?! – пихнул его в бок Кнуд. – Пойдем, на тебя места хватит.
– А ты разве не со своими? – поинтересовался Эрик, двинувшись следом.
– Нет, Ульвар говорит, что за все эти походы, переезды и тренировки наши рожи ему так надоедают, что век бы не видать.
– Именно так, – подтвердил тот из-за спины. – Нужна помощь делом или советом – пожалуйста, хоть среди ночи пусть приходят. Но сейчас я собираюсь забиться в самый дальний угол и рычать на любого, кто подойдет слишком близко, как собака над костью. – Он усмехнулся. – А ты особо не чинись, ребята у нас простые.
– Я пригляжу, – пообещал Кнуд и повторил: – Пойдем. Ты ведь еще ни с кем толком не познакомился?
Эрик помотал головой. Огляделся: мелькнули рыжие кудри Ингрид, у окна Фроди разговаривает с каким-то парнем. Альмода не видно. Что там? Плетение не должно было занять много времени, прошло бы все хорошо, давно бы вернулся. Или нет?
Кнуд притащил его за стол, где уже сидели две девчонки и парень. Одну из девушек, Рагну, Эрик узнал. В Солнечном они вечно цеплялись друг к другу, точно кошка с собакой, но сейчас она засыпала его вопросами о преподавателях и общих знакомых.
Эрик, пожалуй, был этому рад – кусок в горло не лез, а пока они болтают, никто не смотрит, быстро ли исчезает еда из его тарелки. Он снова огляделся. Ульвар, как и обещал, сидел на дальнем от входа конце стола, особо ни с кем не разговаривая. Фроди, поймав его взгляд, кивнул, Эрик кивнул в ответ. Брякнул что-то, не задумываясь, – все рассмеялись, Рагна неслабо пихнула кулаком в бок.
Альмод появился в дверях, держа за руку женщину. Статная, большеглазая, с густыми пепельными волосами, ниспадающими до пояса, она была бы хороша, если бы не синяки под глазами, слишком бледная кожа и расширенные зрачки. Она что-то сказала, Альмод ответил, улыбнулся – совсем не той желчной ухмылкой, к которой Эрик успел привыкнуть. Подвел ее к свободному месту за одним из столов, устроился рядом, с явной неохотой выпустив руку. Она снова что-то сказала, потерлась щекой о его плечо, тот опять улыбнулся и, приобняв женщину, коснулся губами ее волос.
– Это Тира, пророчица, – сообщил Кнуд. – Говорят, они ходили вместе, пока не выяснилось, что она может видеть. Еще, говорят, она долго отказывалась, благо пророков хватало, но, когда очередной не проснулся после бдения, Заговоренный настоял.
– Здесь все про всех знают?
А чего он ожидал? Когда кучка людей, совсем небольшая, будто в деревне, трется бок о бок в замкнутом мирке, сплетни неизбежны.
– Конечно, – сказал Кнуд. – Как и в университете. А у вас разве не так было?
– Так. – Эрик вгрызся в куриную ножку. Когда беспокойство ушло, оказалось, что он жутко проголодался. – Не хочешь, чтобы болтали, ищи кого-то на стороне.
Впрочем, и тогда будут болтать.
– Сам-то ты больно этому правилу следовал, – хмыкнула Рагна. – Как там Мара, кстати?
– Была жива и здорова, когда я уходил, – ровным тоном произнес он. – Привет передать не смогу, извини.
– Это точно. До сих пор гадаю, что ты нашел в этой вертихвостке, когда столько красивых девчонок кругом было. Она-то в тебе понятно что: первый ученик, завидная добыча.
Эрику очень хотелось сказать, дескать, мозги он в Маре нашел, но, как ни крути, задирая юбку девчонке, меньше всего думаешь о том, что у нее в голове. Хотя с Рагной он все равно не стал бы, и не потому, что нехороша.
Отвечать в любом случае не стоило, так что он залпом опустошил кружку с пивом и уже собирался выйти из-за стола, окончательно потеряв желание есть, когда рядом дернулся и начал вставать Кнуд. Рагна обернулась, едва не выворачивая шею. Эрик проследил за ее взглядом – из своего угла поднимался Ульвар, вытягивая из-за ворота амулет.
– Вот же твари, доесть не дали… – проворчал Кнуд. – Чтоб вот на четверть часа позже!
– Я приберегу для тебя кусок пирога, – сказал Эрик.
Хотелось пожелать удачи, но все кругом вели себя так, словно ничего не происходит, и он придержал язык. Говорят, те, кто ходят в патрулях в приграничье, это пожелание считают дурной приметой. Может, чистильщики тоже.
– А для меня пирог стащишь? – улыбнулась Рагна.
– Подумаю, – фыркнул он.
– Врединой был, врединой и остался.
Она устремилась за остальными. Эрик проводил ее взглядом. Вокруг по-прежнему раздавался ровный гул голосов.
– Привыкнешь, – сказал сидевший напротив парень… Моди. В вырезе ворота блеснул амулет, такой же, как у Альмода и Ульвара. А на вид совсем молодой. Сколько он ходит, интересно? Или об этом тоже не спрашивают?..
– Может быть. Только пока мне предлагают привыкать ко всякой гадости.
В коридоре его окликнул Альмод. Эрик остановился, поджидая, пока тот догонит его.
– Первый просил передать, что твое посвящение завтра вечером, – сказал командир. – Сегодня он слишком… занят. До того – из ставки ни шагу. – Эрик кивнул. Завтра так завтра. – Зайди к казначею, забери отступные за свое плетение. Теперь это собственность ордена. Лейву я сам напишу, пока он не вздумал присвоить авторство.
– Он никогда бы…
Альмод рассмеялся так, что Эрик на миг почувствовал себя младенцем:
– Ты, считай, мертв, он – твой наставник, и кто, кроме тебя и него самого, знает, что в этом плетении твое, а что – его?
– Он не…
– Да, я вижу, что он в этом почти не участвовал. Его стихия – созидание, а не разрушение. Как и моя, впрочем, – задумчиво добавил он. – Поэтому мы с ним неплохо ладили.
– Он не стал бы! – повторил Эрик.
Альмод снова рассмеялся:
– Пари? На что? Спорим, он уже его присвоил?
– Тебе так нравится ждать от людей всякого дерьма? – медленно произнес Эрик.
– Не нравится. Но что поделать, если дерьма в этом мире – и в людях – не так уж и мало?
Эрик пожал плечами: на философские споры настроения не было.
– Через час приходи в зал для плетений, – велел Альмод. – Соберу командиров и наставников, покажешь свое, авторское. Жаль, Ульвар не успел… Ничего, потом передадут.
– Я балбес, – сокрушенно признал Эрик. – Надо было хоть Кнуду показать, время было.
– Задним умом все мы крепки. Но, раз уж зашла речь… Не привязывайся.
– То есть?
– Не заводи в ордене ни друзей, ни возлюбленных. Не привязывайся. Они умирают, ты остаешься… с очередным шрамом в душе.
Эрик посмотрел через его плечо – туда, где Тира разговаривала с каким-то парнем. Альмод усмехнулся:
– Уел. Впрочем, она меня переживет.
– Мара меня тоже.
– Мара… – Он хмыкнул. – Глупо. Спорим, она найдет тебе замену через месяц?
Эрик заставил себя разжать кулаки:
– Легко спорить о том, что невозможно проверить.
– Проверить еще легче. У меня остались знакомые в Солнечном, которые радостно изложат все сплетни. Она ведь наверняка останется на кафедре – на твоем месте.
Теперь усмехнулся Эрик:
– Из двоих, заключивших пари, один дурак, потому что не знает, но спорит, второй – подлец, потому что знает, но спорит. Кем ты считаешь меня? И кто тогда ты сам?
Он прибавил шагу. Может, напиться? Пока он все равно не полноправный чистильщик и всем на него плевать.
– Эрик, – окликнул Альмод из-за спины, – а если дурак – я?
Он обернулся.
– Я почти в этом уверен.
– Почти? – переспросил Альмод.
– И я не хочу быть подлецом.

Пацан улетел, словно ошпаренный. Альмод ухмыльнулся ему вслед. Тира взяла его под руку:
– Жарко тут. Пойдем подышим.
Он удивленно вскинул бровь. В зале трапезной, может, и было жарковато от печей и очагов, но по неотапливаемым коридорам гуляли сквозняки. Но спорить не стал: чего бы и не подышать? Весна разошлась вовсю.
Они устроились на скамейке. Тира надолго замолчала. Альмод не стал ее торопить. Сегодня утром, после известия о гибели Трюгви, она была сама не своя.
В такие моменты Альмод ненавидел собственное бессилие. Он всегда умел складно болтать, но слова пусты рядом с настоящим горем. Сначала Фроди, теперь вот Тира… Она давно дружила с Трюгви. Его вообще любили почти все, славный парень… был. Альмод-то давно взял себе за правило ни к кому не привязываться и не скорбеть. Глупо сокрушаться о неизбежном. Но говорить об этом было бы жестоко, так что все, что ему оставалось, – обнимать ее, как утром. Или молча сидеть рядом, как сейчас.
– Ты ведь видел сегодня Первого? – спросила вдруг она.
– А что?
Тира сорвала ольховую сережку.
– Нехорошие слухи ходят. – Она затеребила сережку в руках. Альмод ждал. – Первый перестал появляться в общей трапезной, и слуги шепчутся, что он и у себя почти ничего не ест. Предпоследнее посвящение сорвалось из-за того, что он не удержал плетение. Девочка погибла.
Альмод мысленно выругался. Он всегда считал Первого хорошим мужиком… Или тот лишь казался таким в сравнении с предшественником?
Та часть плетений при посвящении, которая была заботой Первого, не требовала особых сил. Если он не справился с ритуалом, значит, чувствовал себя очень плохо. Устав ордена не запрещал отказаться от должности Первого и снова ходить в отряде. Если все настолько худо, почему бы не отдать место?
Или Первый сам не заметил, насколько все плохо? Да, в приступе он не сумел бы удержать плетение. Но тогда сплетни бы уже разнеслись – и болтали бы не о том, что Первый почти не ест, а о судорогах. Впрочем, Лейв говорил, что поначалу приступы могут быть совсем незаметными. Со стороны кажется, что человек замер, глубоко задумавшись, а у него из памяти все выпадает напрочь.
Надо заглянуть в университетскую библиотеку. Сейчас уже, конечно, просто для того, чтобы освежить знания.
А сам Альмод пошел бы в отряд, отказавшись от безопасности ставки? Понимая, что первый же прорыв наверняка окажется последним, если уж несложное плетение удержать не получится? И что вполне может стать тем, чья ошибка утянет за собой и остальных?
Не пошел бы. И Первым не остался бы. Всегда есть третий путь. Но Первый – не он.
– Трюгви говорил, что Первый умрет.
Так… А что, если разболтавшегося пророка заставил замолчать сам Первый? Звучит правдоподобно. И тогда все остальное действительно лишь цепочка случайностей.
Но с чего бы пророку говорить такое? Альмод же сегодня все сделал чисто. Где-то недоглядел, и болезнь вернется? И к тому моменту не окажется никого, кто мог бы помочь? Вполне вероятно. Сам Альмод давно не питал иллюзий по поводу собственного бессмертия. Но они же отдали плетение, значит, будут и другие.
А многие ли готовы рискнуть, зная, что в случае неудачи окажутся на виселице за убийство? В лучшем случае в допросной, не зная, хватит ли духа продержаться и не оговорить себя? Как ни странно, пацан рискнул бы – вот уж кто явно не трус. Но Эрик может сгинуть вместе со своим командиром. Кто еще? Ульвар – но тот не возьмется не из страха, а зная, что плести с такой точностью не сумеет. Магни? У того хватит и духа, и умения, но, если не будет Первого, Магни – один из кандидатов на его должность. После самого Альмода, Ульвара и Астрид. А еще он позавчера ушел на прорыв, и жив ли сейчас – неизвестно.
Так что, он зря возился? Или все куда проще?
– Видение или предчувствие?
Видения случаются в самом конце бдения или сразу после него, пока еще не выветрился полностью черный корень, а разум уже не ищет определенную цель. Они сбываются всегда. Предчувствие… Оно предчувствие и есть. То ли в самом деле предсказал, то ли померещилось. Задним числом легко самому поверить, что знал загодя. Нет, часто это оказывалось правдой, иначе не узнавали бы пророков. Но сколько раз Тира ждала его зря? Он никогда не спросит ее об этом, как никогда не просил дожидаться, но, если ей так легче – пусть.
Все-таки зря он ее в это втянул. Знать бы тогда, много лет назад, как оно обернется. И плевать, что сама попросилась. Пережила бы.
Тира всерьез задумалась.
– Он не говорил, что́ видел… – медленно сказала она. Поразмыслила еще немного. – Думаю, все-таки предчувствие.
Значит, бабка надвое сказала. К тому же Трюгви мог просто посмотреть на Первого и где-то там, в глубине разума, сложить два и два, толком сам не осознав. И решить, что предчувствие.
– Так что с Первым? – снова спросила Тира. – Если ты видел его сегодня?
– Когда-нибудь непременно умрет, – хмыкнул Альмод. – Но точно не в ближайшее время. Я об этом позаботился.
Болтать она не станет, можно даже не предупреждать. А похвастаться хотелось. Тончайшая работа. Он часто смеялся, дескать везучий, но дело не только в везении. Если подумать, удачу свою он добывал сам.
Однако по мере того, как он рассказывал, лицо Тиры становилось все мрачнее.
– Ты сошел с ума, – сказала она наконец.
– Вот спасибо! – Альмод сделал вид, что обиделся. Впрочем, он и вправду почти обиделся. – Вот и рассказывай тебе!
Она прикусила губу и отвернулась.
– Эй, ты чего? – Он попытался обнять Тиру, но она вывернулась и вскочила, сжав кулаки:
– Я чего? Это ты чего! Зачем?!
Альмод сплел защиту от лишних ушей, пока на них не начали оглядываться. Двор полупустой, но чужое любопытство – сущая отрава.
– Все же обошлось.
– Обошлось?! – закричала она. – Замечательно обошлось! Первый по-прежнему будет сидеть в своем кабинете, ты по-прежнему будешь уходить на прорывы, а я – не знать, вернешься ли. Это ты называешь «обошлось»?!
Так вот в чем дело. Трудно ее в этом винить. И все же…
– Я сделал то, что должен был.
– Кому должен? Первому? Когда это ты успел ему задолжать?
– Себе. И своим людям.
– С какой стати ты что-то должен им? И Фроди, и Ингрид – взрослые люди, а четвертый… Ты бы его не взял, если бы он не был способен за себя постоять.
– Не собираюсь отсиживаться в безопасности ставки, пока те, кого я привел в орден, закрывают прорывы. Я сделал то, что считал нужным. Точка.
– Ты всегда делаешь то, что считаешь нужным! – закричала Тира. – И тебе всегда было наплевать на меня!
Альмод выругался под нос. Понеслось…
– Если бы мне было наплевать, стал бы я…
– Да! Это ты решил, что быть пророком безопасней, чем ходить в отряде! Это ты решил рассказать Первому, что я начала видеть! Ты спросил, хочу ли я пожить чуть дольше такой ценой?! Хочу ли я раз за разом прощаться и не знать, удастся ли свидеться? Хочу ли я гадать ночами, жив ли ты еще? Хочу ли я ждать, вернешься ли ты?
– Что ж, значит, я дурак и кругом виноват. – Он резко поднялся. – Не хочешь – не жди.
И пошло оно все к ядреным демонам.
– Я сама его убью! – донеслось в спину.
Альмод оглянулся.
– Я сама… – Голос сорвался, и она добавила почти шепотом: – Убью его. И тебе придется занять его место.
– И что потом? – улыбнулся он.
– Плевать, что будет потом… – всхлипнула она. – Ты будешь жить.
Он усмехнулся, качая головой. Шагнул ближе. Тира сорвалась с места, спрятала лицо у него на груди. Альмод обнял ее в ответ.
– Это ты сошла с ума.
– Да, – согласилась она, не поднимая головы. – Я схожу с ума каждый раз, когда тебя нет. Пока мы ходили вместе, было легче.
– Мне – нет. – Он погладил ее по волосам. – Хватит. Что сделано, то сделано. Пообещай, что не выкинешь ничего этакого. Самоубийственные глупости – по моей части.
С нее ведь станется.
Тира помотала головой.
– Пообещай, – повторил Альмод. – А я пообещаю, что, если болезнь вернется, пальцем не пошевельну, чтобы излечить Первого.
– Плетут вообще-то не пальцами… – хмыкнула она.
Он негромко рассмеялся:
– Уела. – Глупо, конечно, было надеяться, будто Тира не заметит подвоха. – Хорошо, давай так. Если это место свалится мне в руки, я не буду увиливать. Хотя этакая головная боль мне не нужна, даже если приплатят. Ты не будешь делать… и говорить… и писать, и… Словом, никак не попытаешься это ускорить. Я не хочу видеть тебя на виселице.
Она кивнула.
– Ну так мы договорились? – настаивал Альмод.
– Да, – подняла взгляд Тира.
– Вот и славно. – Он легко коснулся ее губ. – А погода и в самом деле чудесная, грех в четырех стенах сидеть. Пойдем в королевский сад?
Вообще-то туда с улицы не пускают. Но чистильщики они или нет, в конце-то концов?

12

От посвящения в памяти остались лишь напряженное лицо Первого, бесстрастное – Альмода и ободряющая улыбка Тиры. А потом Эрик отхлебнул отвратительное на вкус пойло, и мир перестал существовать, превратившись в бесконечный вязкий кошмар, который, попроси кто описать в подробностях, он тоже не смог бы припомнить. И боль… Почти та же, что тогда, в Солнечном. Такая, если верить описаниям, бывает, когда достанут твари, – словно единовременно обжегся огнем, кислотой и крапивой, и все это разливается с кровью по всему телу.
Немудрено, что Кнуд не стал рассказывать. Сам Эрик тоже не отважился бы признаться, что в голос кричал от боли и страха непонятно перед чем, а потом не решался закрыть глаза в собственной комнате, жалея, что соседа где-то носит. В последний раз он так отчаянно и безотчетно боялся на первом курсе, когда парни рассказывали в притихшей спальне истории про пироги с человеческим мясом и медведя на липовой ноге, что скребется в окна по ночам.
Но, хвала милосердному Творцу, Эрик был не один. В первый вечер в комнату за четверть часа до официального отбоя – когда он уже сидел на постели, глядя на светлячок и уговаривая себя, что он взрослый образованный человек, который не верит ни в какие кошмары из темноты, и поэтому надо раздеваться и гасить свет, – ввалилась Ингрид и уволокла его в таверну. Он попытался было отнекиваться, но она рассмеялась: мол, боишься, что напою и снасильничаю? И Эрик, зардевшись маковым цветом, пошел с ней.
В таверне обнаружился Фроди, который незамедлительно предложил выпить «за нашего нового брата», да так громко, что слышал весь зал, полный народа. И подхватил весь зал, так что пришлось пить не только с Ингрид и Фроди, но и с остальными, поэтому он окосел быстрее, чем когда-либо в жизни, и дальнейшее слилось в череду ярких обрывков.
Вот Фроди травит какую-то байку, которую, наверное, не слышал только Эрик, но все смеются так, что трясутся стены, а сам он едва не сползает под стол от хохота. Вот откуда-то появляется лютня, а вот уже он отплясывает в центре круга, а люди хлопают в ладоши, отбивая такт. Прыжок, еще один, раз-два-три шага, разворот, снова прыжок, мелкими шажками подойти к девушке, стоящей в круге, – сегодня они все хорошенькие, – поклон, встать на ее место и теперь самому отбивать такт так, что болят ладони.
Вот Ингрид сидит у него на коленях – правда, никак не получается вспомнить, сам ли он ее туда усадил, или она взгромоздилась без его помощи, рыжие пряди, пахнущие лакричным леденцом, щекочут лицо, а от поцелуя перехватывает дыхание. Но едва он тянется к шнуровке дублета, получает по рукам: проспись сперва. Девичий смех за спиной: мол, тебе не нужен, давай я приголублю! – и ехидное «перебьешься», прежде чем Ингрид снова склоняется к его губам.
Вот Эрик висит на плече у Фроди, который волочет его куда-то темным коридором и рассказывает, что он невероятный балбес, а они все потрясающие ребята, вот еще бы Альмод не вел себя как редкостная сволочь! Фроди хохочет и тоже советует проспаться. А потом он приземляется лицом в подушку и проваливается в темноту до утра, уже не думая ни о каких кошмарах.
На следующий вечер Ингрид вытащила Эрика на тренировочную площадку (будто мало ему было утра, когда две девчонки разделали его под орех!) и сперва прогнала по полосе препятствий, после которой он готов был завалиться набок, высунув язык, точно уставший пес, а потом заставила отрабатывать новые связки, так что Эрик с трудом дотащился до комнаты и провалился в сон, едва успев раздеться.
А на третью ночь после посвящения ему выпало дежурить у двери: два раза проиграл, один выиграл, трижды свели вничью, и выслушал все сплетни за последние полтора года, которые его напарник провел в ордене. Поэтому засыпать утром, когда солнце заглядывает в окно, было уже совсем не страшно.
Кнуд оказался прав: будни чистильщиков в ставке трудно назвать увлекательными. Наверное, для пророков с их бдениями все было по-другому, да и стол Первого Эрик помнил заваленным бумагами. Но рядовые особо не перетруждались. Хотя занятий хватало. Фехтование с Ингрид, плетение с Альмодом… Впрочем, на этих занятиях Эрику пришлось выступать наставником наравне с командиром, объясняя тонкости своей придумки. Дежурства – у двери и на случай прорыва… Причем и сами по себе дежурства утомительными не были, и частотой не отличались: следующее предстояло лишь через неделю, да и все сводилось к требованию не покидать особняк.
Прогулки по городу, каждый раз в иной компании. Столица Эрику не слишком понравилась: чересчур много людей, чересчур много шума. Понравилась библиотека, которая никогда не пустовала и где Фроди, кажется, готов был дневать и ночевать. Жаль, книги выносить запрещалось, но оно и понятно: не ровен час, сгинет дорогущий том в полях вместе с чистильщиком.
В общем, жизнь почти как в университете, только куда меньше занятий и куда больше свободного времени.

Кнуд вернулся на пятый день, и единственный взгляд на соседа отбил у Эрика охоту громко радоваться его возвращению.
– Кто? – только и спросил он.
– Рагна… – выдохнул Кнуд, пряча лицо в ладонях.
– Значит, пирог ей не понадобится, – сказал Эрик. Сел рядом.
Всего лишь знакомое лицо из прошлого. Но отчего же так трудно дышать?
– Пусть Творец примет ее душу.
– Ты знал ее дольше. Какая она была?
– Мы не ладили. Но имеет ли это сейчас значение?
– Да. Никакого. – Кнуд съежился, обхватив руками плечи.
Эрик снял с пояса прикупленную по случаю плоскую флягу:
– Держи.
Кнуд благодарно кивнул, зубы дробью застучали о горлышко.
– Не могу забыть. Творец милосердный, как она кричала! – Он вцепился руками в волосы, закачался туда-сюда, точно неваляшка. – Как эти твари прорвали барьер, как?! Они же горели… Мышь сиганула под ногами, я отвлекся, а потом поднял голову… Будто дюжина хлыстов выросла, и все в нас. Ульвар и Гейр перехватили часть… Рагна срубила одно, а второе…
Эрик приобнял его за плечи:
– Плачь.
– Не могу… – Кнуд судорожно втянул воздух. – И спать не могу. Закрою глаза и… Ее перервало пополам. Разъело…
Эрик зажмурился и пожалел, что не может заткнуть уши. На воображение он не жаловался никогда. Он не хотел этого слышать. Просто не хотел. Не должно такого случаться с живыми. Не должно.
– Ульвар и Гейр отвлечься не могли, всех бы… Он заорал: «Жги!» И я… сжег. Вместе с ней. – Кнуд вывернулся из его рук, снова закачался, вцепившись в волосы. – Как она кричала…
Громыхнул гонг. Кнуд поднял голову, на бледном лице лихорадочно блестели обведенные темными кругами глаза.
– Иди, обед же. Что ты тут… Я не могу. Жареное мясо пахнет совсем как…
– Подождет обед, – сказал Эрик. – Куда тебя одного такого оставлять?
– Да что со мной сделается? Я-то живой… А она – нет.
– Как и многие до нее. И многие после. Как когда-нибудь и ты, и я.
– Вот спасибо, утешил. Ульвар хоть про волю Творца плел.
– Воля Творца ведома лишь Ему самому, – пожал плечами Эрик. – Но… тебя действительно утешит, если я начну вспоминать про жизнь вечную и про то, что надо бы не скорбеть, а радоваться?
Кнуд расхохотался – горько и страшно. Эрик тоже отхлебнул из фляги, передал обратно. Тот глотнул как воду, не поморщившись.
– Кстати, это тоже не помогает. – Он поболтал флягой, слушая, как булькает содержимое. – Не хмелею. Ульвар два дня отпаивал…
– А потом?
– А потом выпивка кончилась.
Эрик совершенно неуместно хихикнул, сам не понимая с чего. Торопливо сказал:
– Извини, я…
Кнуд растерянно посмотрел на него. Улыбнулся. И наконец зарыдал.
– Мне так страшно… – Он завалился набок, съежился, прижимая колени к груди. – Ты не представляешь, как мне страшно… Я не хочу умирать… так…
– Мне тоже. – Эрик положил руку ему на плечо. – Когда я начинаю об этом думать, внутри будто все смерзается.
– Ты не видел. И не слышал. И… – Парня снова затрясло.
– Я видел, как едва не сожрали Фроди. Мне хватило.
– Ты не говорил… – растерянно произнес Кнуд. – Я думал, ты ни разу…
– Ты не спрашивал.
Кнуд вытер лицо рукавом.
– Я сейчас… Погоди.
– Плачь, – повторил Эрик. – Я никому не скажу. – Он поднялся и накрыл соседа своим одеялом. – Пока мы можем плакать, мы живы. Пока мы живы, еще можно что-то изменить.
– Этого не изменить. – Кнуд протяжно всхлипнул. – От смерти не убежишь. Она просто есть.
– Пока мы живы, ее еще нет. Потом – ее уже нет.
И вспомнил, как Ингрид, Фроди, Альмод в один голос твердили: «Мы уже мертвы: нечего терять, не о чем сожалеть, остается лишь ловить момент и радоваться ему, будто он последний». Эрик зажмурился, мотнул головой:
– И пока тот миг, когда она есть, не настал, я намерен жить.
– Жить, пока мы живы… – Кнуд медленно, неровно вздохнул. – Будь у меня герб, написал бы на нем.
Эрик усмехнулся:
– Где ты видел гербы у одаренных?
Кнуд вытянулся, зарывшись лицом в подушку.
– Что-то в сон клонит.
– Ну так спи. Кому какая разница?
Кнуд невнятно угукнул и затих. Эрик встал и прислонился лбом к оконному стеклу. Рагну было жаль. Ему она казалась неумной, склочной и слишком болтливой, она считала его самовлюбленным зазнайкой с чугунной задницей и чугунным же лбом. Но какой бы они ни была… Он в два глотка допил остатки из фляги. Рагна такого не заслужила. Никто такого не заслужил. Он почти смирился с тем, что скоро умрет. Но не с тем, что, скорее всего, умирать будет медленно и страшно.
В дверь негромко постучали. Эрик открыл. На пороге обнаружился Ульвар. Окинул взглядом комнату, задержал его на Кнуде, потом поманил Эрика наружу.
– Как тебе это удалось?
– Когда-нибудь это должно было кончиться… – Он помедлил. – Ты не мог бы погонять меня с мечом? Если не слишком устал с дороги?
– Утреннего было мало? – усмехнулся Ульвар.
– Я напуган, расстроен и зол на себя за собственный страх. И с этим надо что-то делать. Не напиваться же?
– Можно и напиться, если буянить не будешь. Да даже если и будешь… Вы же не дежурите сегодня?
– Так ведь сопьюсь к ядреным демонам.
Ульвар понимающе кивнул:
– Хорошо. Пойдем.
Кнуд проснулся лишь поздно вечером. Взглянув в окно на подступившие сумерки, присвистнул:
– Ты чего меня не разбудил?!
Эрик оторвался от книги:
– А зачем? Были какие-то срочные дела?
– Нет, но… – Он помялся. – Ты… Это… В общем, извини. Чувствую себя редкостным дураком.
– Ну и зря.
Как будто у него не было причины. Как будто в том, что случилось с Рагной, нет ничего страшного. Эрика самого до сих пор потряхивало, стоило вспомнить.
– Любой на твоем месте сорвался бы.
– Это было недостойно и… – Кнуд махнул рукой, отворачиваясь.
– Нет ничего недостойного в том, чтобы быть живым.
– Хватит об этом. – Кнуд плеснул в лицо воды из умывальника. – Башка гудит, будто с похмелья.
Эрик очень удивился бы, если бы приятель проснулся веселым и бодрым. Хотя… Похмелье?
– Разве что на старые дрожжи попало. Напиться там не хватило бы.
– Угу. – Он выплел над тазом воду, несколько раз сунулся туда с головой. – Ф-фух, кажется, легче.
– А когда ты ел в последний раз? – поинтересовался Эрик.
– Не помню…
– Еще бы голова не болела. Кстати, я обещал тебе пирог. На столе.
Кнуд снова угукнул и вгрызся в еду.
– А пойдем в город?
– Ты здоров ли? – осторожно спросил Эрик.
– Нет. – Сосед плеснул себе из кувшина. – И, как назло, отоспался за все прошедшие дни. Пожалуйста, пойдем выберемся куда-нибудь, а?! Я свихнусь, если буду сидеть в тишине и вспоминать.
– Лучше пойти искать неприятности на свою голову?
Вообще-то Эрик не слишком возражал: от души намахавшись мечом и схлопотав несколько раз по ребрам, он тоже задремал на какое-то время и явно не заснет после отбоя. Путешествия купца он почти выучил наизусть, надо бы напомнить Фроди, что тот обещал показать книжную лавку, где хозяин всегда готов поменять книги на новые за приемлемую плату. Так что он был совсем не прочь немного развлечься. Но кто знает, насколько его представления о «немного» отличаются от намерений соседа по комнате? Просыпаться невесть где, невесть с кем, с гудящей головой и бунтующим нутром Эрику вовсе не хотелось.
– Не неприятности. Приключения.
– Есть разница?
– Конечно! – улыбнулся Кнуд. – Приключения – это неприятности, о которых интересно вспоминать.
Эрик рассмеялся:
– Ты стихи писать не пробовал?
– Пробовал. Сущая ерунда выходит, – отмахнулся приятель. – Ну так что?
– А пойдем. – Кое-что вспомнив, Эрик добавил: – Только не в бордель. Не хочу.
Кнуд как-то очень нехорошо усмехнулся:
– Если бы не проявился Дар, я бы сейчас подставлял задницу какому-нибудь богатому слизняку, раз уж угораздило там родиться.
– А ты разве…
– Шлюху не спрашивают, кого она или он хочет и хочет ли вообще. Одаренные девчонки обычно развлекаются с одаренными же, чтобы в подоле не принести. Благородные дамы блудят тихо и благопристойно, купчихи, наверное, тоже – и уж конечно, не по борделям. Так что… – Он снова усмехнулся. – Мне повезло. Дар. Но по борделям я не ходок, захочешь – развлекайся сам.
– Едва ли захочу.
Зачем покупать то, что можно взять просто так – только руку протяни?
– Твое дело.
– Тогда пойдем? – Собираться особо нечего, волосы пригладить да плащ из сундука достать.
Кнуд окинул его взглядом:
– В своем идешь?
Эрик кивнул. У чистильщиков плащи действительно отличные: непродуваемые и непромокаемые, а зимние – еще и теплые, хоть в сугробе в нем спи. Вызовут на прорыв, возьмет непременно. Но надевать его сейчас и цеплять застежку в виде языков пламени не хочется, словно раз сделав это, он признает, что пути назад нет. Глупо, конечно. И все же… Он решил узнать, где в городе можно найти недорогого портного.
В конце концов, Альмод упорно носит родовые цвета, на которые, строго говоря, не имеет права. Ингрид тоже обшивалась явно не у орденского портного, где-то закупавшего ткань на всех скопом. И только Фроди было все равно. Среди остальных тех, кто одевался в ордене и в городе, Эрик насчитал примерно поровну.
– Тогда я тоже, – сказал Кнуд. – Да и таращиться не будут.
– Тебе же нравилось, что таращатся.
– Сегодня не хочу.
У дверей Ингрид резалась в кости со вторым караульным. Эрик изумленно поднял бровь, заметив на обоих браслеты из небесного железа. Жульничать, конечно, не позволит, но и веселья никакого не получится. Впрочем, судя по столбикам монет по обоим концам стола, игра велась серьезная, какое уж тут веселье. Или они действительно давно привыкли.
– В загул? – поинтересовалась Ингрид, отставляя стакан с костями.
– Ага! – хохотнул Кнуд. – К утру вернемся.
Быстро же он отошел. Хотя… Эрик вгляделся повнимательней. Хорохорится. Может, так и надо.
– Да хоть к вечеру. Только за стены ни ногой.
– Кто ж нас ночью за стены выпустит?
Ингрид пристально посмотрела на Эрика и повторила:
– Из города ни ногой.
Он послушно кивнул. Да и что ему за теми стенами делать? На ночной пригород любоваться, что ли? Так было бы на что любоваться – приземистые дома, вонючие хлева и грязь.
– Оружие не берете?
Они переглянулись, одновременно пожав плечами. Зачем оружие, когда есть дар?
– Я бы взяла на всякий случай, – посоветовала Ингрид. – Но как хотите. И осторожней там.
– Да что с нами может случиться? – изумился Кнуд.
– С вами – ничего. Но если к утру столица будет лежать в руинах, я буду знать, кто в этом виноват.
– Ну что ты, я вообще тихий. – Кнуд широко улыбнулся и подмигнул. – И ласковый.
Ингрид усмехнулась:
– Зато я нет.
Эрик мог бы с этим поспорить, целовалась-то она отменно, но счел за лучшее промолчать. Такая девчонка, если что не по ней, голову открутит и не поморщится.
– И куда теперь? – спросил он, оказавшись на улице.
– Для начала я хочу нажраться, – заявил Кнуд. – Причем в обоих смыслах. А потом, если хочешь, покажу тебе город.
– Хочу. – Вообще-то ему показывали, но столица была огромной. – А тут есть на что смотреть ночью?
– Тут всегда есть на что смотреть.

13

Трактир, куда они завалились, оказался небольшим, чистым и относительно дешевым – для столицы. Эрик слышал, что и Солнечный считается дорогим местом, университет как-никак, но от здешних цен у него до сих пор глаза лезли на лоб.
Служанка, ставя на стол кружки и кувшин с вином, мазнула грудью по плечу Кнуду и наклонилась еще ниже, торопливо оправдываясь. Вырез платья был якобы скромно прикрыт платком, только тот выглядел полупрозрачным то ли от частых стирок, то ли потому что добрую часть нитей выдернули намеренно, кто его разберет в полутьме. Не попытаться разглядеть, что там, в услужливо подставленном вырезе, было невозможно. И, разумеется, Кнуд немедленно туда уставился.
Эрик приподнял бровь, удивившись, что вниманием обделили его самого. Потом сообразил: перстень магистра он снял, еще когда они пробирались лесами до почтовой станции, мешался с непривычки. Позже, достав уже в ставке, обнаружил, что кольцо болтается на пальце, норовя соскользнуть. Так что он с чистой душой спрятал его на дно сумки, наказав себе найти мастера, чтоб подогнал, – да так и не удосужился.
Ощущать себя невидимым оказалось… странно. Конечно, он давно понял, что простолюдинки тянутся не к нему самому, а к возможности получить несколько монет за проведенную ночь – на случай, если позже выяснится, что она не осталась без последствий. А то и туго набитый кошель, если «последствия» унаследуют Дар. Но понимать и ощутить на собственной шкуре – вещи разные. Интересно, подумалось некстати, Мара была с ним потому, что ей нравился он сам, или, как уверяла Рагна, лишь потому, что он – лучший ученик курса… был? Как долго она будет помнить его, если будет вообще? Одно письмо пришло, написанное в тот же день, как он покинул Солнечное. Все испятнанное слезами. Но потом оглядится и…
Эрик сунулся носом в кружку, отгоняя паскудную мыслишку. Все-таки Альмод – редкостная сволочь.
Кнуд меж тем уже умостил ладонь на заднице служанки, выспрашивая, что кроме жаркого есть на кухне.
– Мы же договаривались, – буркнул Эрик.
– Мы говорили про бордель, а не… – Он бросил на стол несколько медяков. Служанка собрала деньги и исчезла.
– Какая разница – и так и этак нужен не ты, а твои деньги.
– Разница в том, что она могла выбирать, клеиться ли ко мне или нет, как вон та, например. – Кнуд указал взглядом в дальний угол, где другая служанка принимала заказ, стоя в добром ярде от посетителя. Хмыкнул: – Или завидуешь, что клеилась не к тебе?
Эрик допил, плеснул еще.
– Я свое не упущу, не переживай. Но если ты собрался по девкам, вернусь обратно. Говорил же – сегодня не хочу. Или думаешь, караулить тебя стану?
– Нет, я ведь обещал показать тебе город. Но почему бы и не порадоваться тому, что жив и могу щупать девчонок, а не рассеян прахом над… – Кнуд поморщился. – Ладно, не будем о плохом. Давай-ка выпьем за то, чтобы жить, пока мы еще живы.
Эрик кивнул. Хороший тост.
Они выпили, потом выпили еще, потом Кнуд вспомнил, как впервые вернулся в общую спальню изрядно навеселе, а приятели поставили ему к кровати таз с ледяной водой и заорали: «Подъем!» В ответ Эрик рассказал, как у него ночью стащили одеяло, заменив полотенцем, а он никак не мог толком проснуться и сообразить, почему, как ни свернись, не получается укрыться целиком.
Конечно же, за этим последовало очередное «Это напоминает мне…», и через полчаса оба хохотали так, что на них стали оглядываться – впрочем, потревожить никто так и не решился. Когда зал почти опустел, хозяин подошел к ним сам и поинтересовался, намерены ли господа остаться до утра, и если нет – он нижайше просит их покинуть трактир, потому что уже глубокая ночь и пора закрыть двери, к тому же еще немного, и стража будет просто забирать с улиц всех прохожих.
– Не намерены, – помотал головой Эрик. – Мне обещали показать город.
– Я бы все же посоветовал вам остаться, господа, – сказал трактирщик.
– Не… – Кнуд покачал пальцем у него перед носом. – Я обещал. Пойдем.
На улице действительно стояла глубокая ночь, но обе луны светили так ярко, что можно было даже не зажигать светлячок. Снова открылась и закрылась дверь трактира, выпуская кого-то еще, потом проскрежетал засов. И правда, заперлись.
– Куда теперь? – поинтересовался Эрик.
Ноги держали не слишком твердо, но земля пока не норовила встать на дыбы, а значит, возвращаться не годилось. Продышится немного, и станет совсем хорошо.
– К университету. Полюбоваться на иллюминацию, это правда красиво. И такие плетения ты вряд ли где еще увидишь, хотя применить их негде, конечно. Еще можно к королевскому дворцу, там тоже красиво ночью, и фонари не гасят до утра. А потом…
– А потом по ходу дела сообразим, – кивнул Эрик. – Веди.
– Угу.
Кнуд взял его под руку, огляделся и вдруг резко пошатнулся, толкнув так, что Эрик едва не растянулся на мостовой. Что-то щелкнуло, свистнуло, зазвенело железом о камень. Из полумрака между домов выступили пятеро. Четверо с ножами, и еще один держал в руках разряженный самострел.
Эрик озадаченно вытаращился на них:
– Ты, часом, ничью жену не оприходовал?
Хотя надо быть совершенно безумным, чтобы открыто напасть на одаренного, о подобных случаях ему слышать доводилось. И иногда месть даже удавалась: арбалетный болт в спину не разбирает, Дар там или нет. Впрочем, и в лицо тоже – слишком быстр.
– Нет. Но вот эти две рожи сидели в дальнем углу трактира. – Кнуд повел рукой, жест получился слишком широким, так что Эрику пришлось подхватить приятеля за пояс. – Кажется, нас грабят.
Тот, что с самострелом, наступил на скобу, быстрым резким движением взводя тетиву. Острие болта нацелилось в лицо Кнуда.
– Именно. Снимай перстень и отдавай кошель. И ты тоже.
Эрик изумленно моргнул, расплываясь в идиотской улыбке. Поймал взгляд приятеля, сосредоточенный и неожиданно трезвый. Едва заметно кивнул и расхохотался глупым пьяным смехом, тем более что притворяться почти не пришлось: было действительно ужасно смешно. Они думают, что опасен только Кнуд, а он просто богатенький прилипала при одаренном. Все так же смеясь, Эрик со всей дури хлопнул соседа по плечу, начиная плетение.
Узор сложился почти мгновенно. Эрик сам оторопел так, что едва не выпустил нити. Самострел подлетел в руках грабителя, хлопнула тетива, болт улетел в небо, а сам самострел с размаху шмякнул хозяина по лицу, с хрустом сминая нос и рассекая кожу на лбу. Разбойник взвыл, выронив оружие. В тот же миг Кнуд отшвырнул еще одного, от души приложив затылком о ближайшую стену. Эрик плетением подхватил падающий самострел, хоть будет чем от меча отбиваться. Подставил железные плечи оружия под клинок третьего, лягнул в колено и добавил с левой под дых. Первый отнял руки от лица, но, еще раз получив самострелом по морде, осел на мостовую и затих. Четвертый застыл в неловкой позе, скуля от страха, – вокруг ног до коленей воздух стал густым, не прорваться. Пятый, то ли трусливее, то ли сообразительнее остальных, со всех ног помчался прочь – Эрик запустил ему в спину все тем же самострелом, прибавив полету скорости и силы плетением. Грабитель с размаха шваркнулся о мостовую, не успев толком выставить руки, пропахал ее носом и скорчился, скуля.
Кнуд деловито собрал с поверженных кошели:
– Как там говорят: что с боя взято, то свято? Поделим?
– Ну не сейчас же, – отмахнулся Эрик.
Поднял с мостовой нож – дрянь редкостная. Бросил обратно.
– И то верно. – Кнуд спрятал добычу за пазуху. – И что будем делать с этими болванами?
Эрик ухмыльнулся:
– Приведем форму в соответствие с содержанием. Превратим в баранов.
Глаза Кнуда на миг удивленно расширились. Потом он расхохотался:
– Ага, давненько я жареной баранинки не едал!
Единственный оставшийся в сознании грабитель, все так же раскоряченный, стоя в киселе, отчаянно завыл. Эрик поморщился:
– Не вопи. Как из самострела в спину и впятером на двоих, так храбрый. А как мордой в результат ткнули, так пощадите, не надо в баранов?
– Зайчатина тоже ничего, – облизнулся Кнуд. – И им больше подойдет.
Вой перешел в нечленораздельный скулеж.
– Боюсь, из этих – только слизняки… – вздохнул Эрик.
И в самом деле, что с ними делать-то? Отпустить нельзя. Отлежатся и снова кому-нибудь в спину стрельнут, причем на этот раз попадут. Добить? До сих пор ему убивать не приходилось, и начинать с обезоруженных и поверженных… Он выругался – устало и скучно. А так хорошо начинался вечер…
– Вот же твари, какой вечер испортили! – Кнуд словно читал его мысли. – Ничего, я собирался развлекаться, и я развлекусь.
Он подобрал нож и шагнул к обездвиженному грабителю. Тот заорал во всю глотку:
– Помогите! Убивают!
Вопль эхом отразился от стен, пошел гулять по улице. Где-то вдалеке отозвались встревоженные голоса, застучали шаги.
– О, а вот и стража, – сказал Кнуд. – Когда они нужны, так их нет, а как…
На улицу с лязгом вывалились трое в доспехах и при оружии. Эрик, вздохнув, зажег светлячок, чтобы не пришибли ненароком. Драться со стражей ему не хотелось совершенно.
– Забирайте этих, а мы пойдем! – надменно бросил Кнуд. – Не знаю, что надо иметь в голове, чтобы попытаться ограбить чистильщиков.
Он кивнул Эрику и направился прочь. Эрик зашагал следом.
– Господа… – раздалось из-за спины.
– Ах да… – Кнуд, развернувшись, распустил плетение, сковывающее ноги грабителя. – Вот теперь точно можете забирать.
– Что ты собирался с ним сделать? – спросил Эрик, когда они завернули за угол.
Некоторых развлекает чужая боль, и, если Кнуд вдруг из таких, разговаривать с ним больше будет не о чем.
– Срезать одежду, и пусть топали бы домой голяком, все четверо, – хмыкнул приятель. – А ты что подумал?
– Ничего. Извини.
Он кивнул:
– Понимаю. Был у нас один, на год старше меня учился. В парке сука жила, ее все подкармливали потихоньку, а он…
– Хватит. – Эрик догадался, что будет дальше. – А что наставники?
– Наставники? – изумился Кнуд. – Откуда бы им знать?
Эрик удивленно на него посмотрел:
– Не рассказали?
– Кто? Среди нас доносчиков не было. Сами темную устроили. – Он помолчал. – Только, думаю, если его это чему и научило, так только лучше прятать такие дела. – Кнуд снова замолчал, уже надолго, затем добавил: – Сейчас бы я его просто убил… Зараза, я снова почти трезвый. И повторить негде, все закрылось уже.
– Держи. – Эрик достал фляжку. – Удачно захватил, будто чуял. Но этак никакой выпивки не напасешься.
Кнуд кивнул, прикладываясь к хмельному:
– Вернемся, налью. Но какая у него была рожа, когда ты сказал про барана!
Они хором расхохотались. Эрик тоже глотнул из фляги, в голове зашумело. Ну вот, так-то лучше, а то и сам почти протрезвел – немудрено после этакой встряски. Не тусветные твари, конечно, но болт в лицо – это почти верная смерть.
– Жалко, стражники быстро явились, я бы еще остальных в чувство привел. И всех тварей из зверинца перечислил, чтобы пробрало как следует. А потом таки отправил бы домой голяком.
– Затянувшаяся шутка перестает быть смешной… – рассеянно заметил Эрик. – А что за зверинец?
– Столичный зверинец. Ты разве не слышал?
Эрик покачал головой.
– Отец нынешнего короля выстроил, да примет Творец его душу. Но и его величество, по слухам, хорошо платит ловцам, – сказал Кнуд. – В королевский зверинец пускают всех. Конечно, не даром. Говорят, привезли единорога, но я его еще не видел.
– Единорогов не бывает.
– Ты еще скажи, что девственниц не бывает.
– Нет, эти-то как раз бывают. Сам… – Он осекся.
– Ну, договаривай, раз начал! – Кнуд пихнул его локтем в бок.
– Да что там договаривать… – Эрик снова от души отхлебнул, хмельное уже почти не обжигало. Пожалуй, хватит, все равно не поможет. – Я здесь, она в Солнечном, вот и все.
– Так зацепила?
Эрик кивнул. Не рассказывать же, что Мара до сих пор снится – хотя какое там «до сих пор», это ведь лишь кажется, что много времени прошло, раз столько всего случилось, а на самом деле… И сны такие, что только скабрезными словами и передать, поэтому и рассказывать незачем, и вспоминать… Ох ты ж, как невовремя!
– Перемелется – мука будет! – Кнуд хлопнул его по плечу. – Лучше найдешь.
– Может быть. Но единорогов все равно не бывает. И русалок. И драконов.
Врал Альмод, как пить дать врал.
– Как это не бывает! Пойдем смотреть!
– На драконов? – Эрик приподнял бровь.
– На единорога. Раз говорят, что привезли, значит, привезли.
Кнуд подхватил его под руку и куда-то поволок.
– Так ночь на дворе! Закрыто!
– Пф-ф, кто это в зверинец через главные ворота ходит?! Деньги лишние, что ли? Пойдем, говорю. А потом будем искать русалок.
Эрик сунул фляжку обратно за пояс и спорить не стал. Зверинец так зверинец. Тем более что он там действительно никогда не был. Хоть посмотрит.
Кнуд свернул куда-то в закоулки, такие узкие, что пришлось все же зажигать светлячок, а то в тени домов собственных ног не разглядеть. Остановился перед каменной стеной в полтора человеческих роста, из-за которой торчали дубовые ветки.
– Вот. Погоди.
Может, когда-то стена и была монолитной, но время выкрошило кладку. Кнуд вскарабкался наверх с быстротой и ловкостью кошки. Эрик замешкался. Будь это дерево… Или хотя бы выпей он чуть меньше. С другой стороны, был бы он трезв – полез бы ночью в королевский зверинец?
– Чего задумался? – раздалось сверху.
Кнуд сидел на стене, болтая ногами, и ухмылялся. Эрик подавил желание подпрыгнуть и сдернуть его за штанину. Будь это дерево, а под ногами сугробы или, на худой конец, трава, а не сплошной камень – точно не удержался бы от соблазна.
Он сорвался в полуярде от земли, ободрав пальцы и изрядно приложившись скулой о шершавый камень. Выругался, запустив в хихикающего наверху приятеля фляжкой, – больше под рукой ничего не было. Кнуд поймал ее, пошатнувшись, и присосался к горлышку.
– Эй, нам еще обратно лезть! – окликнул его Эрик.
– Вылезем. Только не здесь, – широко ухмыльнулся Кнуд. – Помочь?
Эрик показал ему неприличный жест и начал карабкаться снова, в этот раз гораздо внимательнее выбирая, куда поставить ногу. Взобравшись, уселся рядом, оглянулся. В паре ярдов от стены рос раскидистый дуб. Чуть в стороне поблескивала вода, дальше виднелась решетка.
– Не вздумай прыгать вниз, – предупредил Кнуд. – Надо перебираться на дерево.
– А что там, внизу?
Вместо ответа Кнуд опустил светлячок к самой воде. Оттуда вынырнуло длинное рыло, разинулась полная зубов пасть и, щелкнув, попыталась ухватить огонек.
– И ты не представляешь, как быстро они бегают.
Эрик присвистнул:
– Даже не хочу представлять!
– Не надо, поверь. Я как-то на спор прыгнул. Как взлетел на дерево – не помню.
Самая нижняя ветка, насколько Эрик мог судить при не слишком ярком свете, торчала на высоте в два человеческих роста.
– Неплохо.
– Угу. Чуть штаны не намочил.
Кнуд распрямился, балансируя на верху стены, – словно и не пил вовсе. Прыгнул, поймав ветку, – та спружинила под его весом – и вскарабкался, оседлав ее у самого ствола. Эрик по-хорошему ему позавидовал: сам он предпочитал библиотеку тренировочной площадке, а Кнуд, худощавый и гибкий, двигался на диво ловко.
– Прыгай! – сказал тот.
Эрик помедлил. Боязно. Кнуд понял:
– Подхвачу, если что.
В воздухе повисло почти законченное плетение.
Эрик примерился, прыгнул и не промахнулся. Закинул ногу на ветку, взбираясь на нее. Кнуд выпрямился, прижавшись к стволу, перебрался на другую ветку, потом на следующую, что вторым концом вросла в решетку ограды. Пробежал, балансируя руками, спрыгнул по ту сторону решетки. Эрик красоваться не стал: прополз, вися, цепляясь руками и ногами. Сознание, что внизу караулит здоровенная зубастая пасть, изрядно прибавляло цепкости пальцам.
Наконец он тоже приземлился по другую сторону ограды.
– Ты будто вообще не пил.
– Нет, в черепушке шумит, и море по колено, – ухмыльнулся Кнуд. – Но знаешь, сколько раз я здесь хаживал?
– Догадываюсь. – Эрик покачал головой. – Ну, ладно, сейчас ночь, никого нет. А днем неужели не ловили?
– Ловили, конечно. Но что они сделают, мы же не чернь. Наябедничали в университет, розгами досталось, только и всего. Не в первый и не в последний раз.
Эрик озадаченно воззрился на него:
– Меня ни разу не секли.
– Да ты что? Такой примерный был? – поинтересовался Кнуд, возвращая ему фляжку.
– Как все… У нас вообще редко секли. Вот в карцере сидеть на воде и хлебе доводилось.
Больше всего его тогда утомила скука, а вовсе не голод и темнота. Три дня без книг – это ж рехнуться можно.
Кнуд двинулся по аллее, Эрик зашагал следом.
– В наш университет прутьев завозили больше, чем в мастерскую корзинщика. И после Бьёрна удивляться, пожалуй, нечему.
Эрик промолчал – имя ему ни о чем не говорило. Светлячок вырвал из мрака за решеткой огромную полосатую кошку. Зверюга сощурилась на свет, зевнула, явив здоровенные клыки.
– Что за история? – поинтересовался Эрик, чтобы не молчать.
– Это было за два года до того, как я там появился, так что только слухи…
Из темноты лениво вышел еще один громадный кот, желтый, с заросшей длинным мехом головой. Неодобрительно глянул на светлячок и рыкнул – громко и жутко. От неожиданности Эрик упустил нити, свет погас. Кнуд рассмеялся:
– Здоровенные, правда? Не хотел бы я быть тем, кто их ловил. Под такую лапу попадешь…
Эрик кивнул.
– В общем, я так и не узнал, с чего там все началось, – продолжал Кнуд, зажигая свой светлячок. – И, кстати, в первый раз меня высекли за то, что посмел спросить об этом профессора. Навсегда отбили охоту лезть не в свои дела. Потом все равно узнал. Над ним подшутили, ему не понравилось. И, прежде чем его скрутили, Бьёрн Уголек убил трех учеников, сломал ногу четвертому и едва не прикончил преподавателя. Открыто, без оружия, на чистом плетении. Говорили, он всегда был нелюдимым и не понимал шуток.
– Некоторые шутки и я не понимаю, – пожал плечами Эрик. – После розыгрыша должно быть весело всем, а когда один сидит по уши в дерьме, образно говоря, а остальные ржут…
– Не знаю, меня там не было, – сказал Кнуд. – Может, он всегда был говнюком. Может, те пошутили слишком неудачно. Может, он вообще свихнулся, переучившись, – он слыл очень старательным, а до защиты оставался месяц. Но после того секли за малейшую провинность на всякий случай. – Он остановился у таблички на перекрестке аллей, вгляделся в руны. – Гляди-ка, и вправду единорог. Пойдем посмотрим?
– Единорогов не бывает! – уперся Эрик. – Это сказки.
– Тогда пойдем посмотрим на сказку.

14

Здоровенная туша за решеткой на сказку не походила совсем. Жирное тело на массивных ногах-колоннах, серая складчатая кожа, совершенно лишенная волос. Мелкие глазки и здоровенный рог на носу.
– Что ж… – сказал Кнуд после долгого ошеломленного молчания. – По крайней мере, он явно существует.
Словно в подтверждение этого зверь разогнался и со всей силы влетел лбом в решетку. Та зазвенела так, что заложило уши, но выстояла.
– И мы ему однозначно не нравимся, – сказал Эрик.
– Мы и не должны ему нравиться, – хмыкнул Кнуд, гася светлячок. – Не девицы же.
В темноте снова зазвенело. И снова.
– Не хочешь сидеть смирно – сам дурак, – сказал Кнуд. Ухмыльнулся. Плетения Эрик разобрать не успел. С рук приятеля сорвались разноцветные искры, треща так резко и громко, что Эрик аж присел. Искры устремились к решетке и в дюйме от нее развернулись огненными цветами, все так же шипя и грохоча.
Эрик затряс головой, прогоняя звон в ушах и разноцветные огни перед глазами.
– Какого!.. – выругался он.
Кнуд рассмеялся:
– Здорово, да?!
Он снова запустил искры, только теперь в небо. Эрик задрал голову. Похоже на одуванчик, только из огня. Не так уж грохочет, когда знаешь, чего ожидать. И единорог затих, видимо, тоже совершенно обалдев.
– Такое выплетают перед королевским дворцом по праздникам. Дюжина одаренных за раз – бывает светло как днем. И красиво.
– Красиво, – согласился Эрик. – Только я и от одного-то чуть не оглох.
Кнуд снова рассмеялся:
– Просто от неожиданности.
Эрик посмотрел на него, на небо. Почему-то вспомнился Альмод.
– А в бою…
В следующий миг он едва успел прикрыть глаза рукавом. Шарахнулся, перекатившись по земле. Вскочил, промаргиваясь, – перед глазами снова плясали разноцветные пятна.
– Сдурел?!
– Оно же безвредное! – Кнуд сложился от смеха.
Эрик заковыристо выругался. Может, и безвредное, но когда в лицо летит что-то яркое, разноцветное и грохочущее, разуму не до того, чтобы об этом вспоминать.
– Извини! – снова хихикнул Кнуд.
– Балбес ты пьяный… – буркнул Эрик. Подумал немного. – А давай-ка помедленнее?
Надо ж разобраться, как это делается. Впрочем, показать Кнуд успел всего один раз.
– Господа, может, хватит пугать зверей? – раздался за спиной женский голос.
Словно подтверждая эти слова, решетка снова зазвенела. Очнулся, зараза. Эрик сложил плетение – пусть поспит. Неторопливо оглянулся – если бы та, за спиной, хотела чего дурного, сперва била бы, потом разговаривала.
Над темной фигурой зажегся светлячок. Вот те на. В сторожа зверинца берут одаренных? Хотя почему бы и нет, со школяров станется спереть какую-нибудь редкую зверюгу просто ради удали, если не ради выкупа. И пустые ничего с ними не поделают.
– Я, конечно, понимаю, что у школяров есть куда потратить серебро, кроме как на плату за вход, – сказала одаренная. – Но зачем же зарываться?
Кнуд поклонился:
– Прошу прощения, госпожа. Я показывал другу из Солнечного столицу. И, конечно, не мог пропустить зверинец. – Он улыбнулся. – Может быть, составите нам компанию?
– Непременно. До ворот.
Кнуд развел руками: мол, ничего не поделаешь. Эрик кивнул. Затевать свару не хотелось, да и не из-за чего, по большому-то счету.
– Пойдемте. – Она жестом пригласила их идти впереди.
Эрик оглянулся в темноту, туда, где виднелись очертания здоровой туши:
– И все-таки просто напрашивается эксперимент…
Он достал флягу, жестом предложил девушке, когда та покачала головой, передал Кнуду.
Тот отхлебнул и расхохотался:
– Сомневаюсь, что среди чистильщиков можно найти девственницу.
– А я не сомневаюсь, что нельзя, – хмыкнул Эрик. – Но как было бы интересно проверить…
– Чистильщиков? – изменилась в лице одаренная.
Кнуд снова широко улыбнулся:
– Не беспокойтесь, госпожа. Мы безобидны.
Угу, с мечом в руках Кнуд особенно безобиден, мысленно хмыкнул Эрик. Да и без меча тоже. И сам Эрик. Вдвоем они могли бы сотворить с ней что угодно, и ничего бы им не было. Это…
Пугало. Абсолютная безнаказанность. Его передернуло.
– Мы правда не хотели никого беспокоить, – сказал он как можно мягче. – И мы уже уходим.
– Я еще хотел тебе слона показать, – уперся Кнуд.
Эрик вздохнул:
– Слон спит. Днем покажешь.
– Откуда ты… – Он взглянул на Эрика, потом на девушку. Посерьезнел на миг. Снова дурашливо улыбнулся. – Тогда и мы пойдем спать. Можете не провожать, госпожа, я знаю, где тут ворота.
Он подхватил Эрика под руку и повлек прочь.
Из сторожки у ворот высунулся человек, начал что-то говорить. Кнуд, не слушая, махнул рукой, и сторожа внесло обратно. Дверь захлопнулась, проскрежетал засов.
– Вот так. Чтобы не шумел.
Ворота распахнулись и закрылись за спиной. Эрик обернулся:
– Скажи, а что нам мешало пройти сюда точно так же? Днем – понятно, людей слишком много. Но ты же не знал, что и ночью тут дежурят одаренные?
Кнуд застыл, вытаращив глаза. Захохотал, едва не сложившись вдвое, вцепился в чугунную виньетку, словно только так и мог удержаться на ногах.
– Не подумал… – простонал он.
Эрик тоже заржал, сложившись рядом. Смех гулким эхом разносился по улице, и посмотри на них кто со стороны, наверняка решил бы, что парни изрядно перебрали и веселятся без повода. Но им было все равно.
Отсмеявшись, Эрик в очередной раз приложился к фляге и разочарованно замычал: внутри осталось едва ли на полглотка. Он потряс – пусто.
– Все? – спросил Кнуд.
– Все. – Эрик еще раз тряхнул фляжку, ловя языком последнюю каплю. – Да там и было-то…
– Жаль.
Действительно жаль. Он бы побродил еще, время от времени прихлебывая, так, чтобы оставаться навеселе, но и не напиваться до бесчувствия. Тем более что на университет они еще не посмотрели и на королевский дворец…
– А я собирался сходить в русалочий лес.
– Русалок не бывает. – Эрик завинтил пробку.
– Ты и про единорога так же говорил.
– Это неправильный единорог. Рог не во лбу, и сам здоровенный, а должен быть маленький, с козленка.
– Не знал, что сказки кому-то что-то должны, – фыркнул Кнуд. – Но я хочу посмотреть на русалок, раз уж до сих пор не довелось. И не только посмотреть.
– Охальник! – рассмеялся Эрик. – Русалок не бывает.
– Заладил: не бывает да не бывает! Спорим?
Эрик поморщился:
– Тебя Альмод покусал, что споришь без повода?
– Нет, просто интересно стало, как ты станешь выкручиваться.
– Доказывая, что чего-то нет? Я на такое не велся курса с третьего.
– Вот же зануда, – покачал головой Кнуд. – А вдруг они просто хорошо прячутся?
– Главное, чтобы не вышло как с единорогом…
Кнуд засмеялся:
– Да, вынырнет такое, что не только не посмотреть, а и не убежать… Тогда возвращаемся?
Возвращаться не хотелось. Хотелось бродить по улицам и болтать обо всякой ерунде, не вспоминая, почему они выбрались в город, вместо того чтобы спать.
– Здесь можно раздобыть еще выпивки? – поинтересовался Эрик. – Кроме нашей таверны, потому что обратно я пока не хочу.
Кнуд задумался:
– В городе – нет. В четверти лиги от ворот есть почтовая станция. Туда пускают и ночью.
Но Ингрид сказала – за стены ни ногой, а она не из тех, кто будет мести языком просто так. Она вообще на удивление немногословна.
– Не знаешь, почему нельзя выходить за ворота? Даже в пригород?
Кнуд помотал головой. Хитро улыбнулся:
– А как узнают, что мы выходили, если ночью все спят, а к утру мы будем на месте?
Эрик заколебался. Не то чтобы он никогда не нарушал запретов сознательно, но обычно знал, зачем это делает и что ему угрожает, если попадется. Наконец хмельной кураж взял верх над благоразумием. И в самом деле: кто узнает и как, если они вернутся еще до утра?
– Покажешь?
Идти куда-то один он сейчас не рискнул бы: слишком легко заблудиться в паутине узких извилистых улиц, таких одинаковых в лунном серебре. Он, пожалуй, не сообразил бы даже, в каком направлении искать особняк чистильщиков, не то что ворота.
– Тоже не хочешь обратно? – спросил Кнуд.
– Не хочу.
Он вообще не хотел бы возвращаться – никогда. Но кто спрашивал, чего он хочет? Так пусть сегодняшняя ночь будет его маленьким бунтом.
Стражники у ворот пропустили их, лишь глянув на перстень Кнуда. Трактир на станции действительно работал, но внутри чадили факелы и пахло перекаленым жиром, так что задерживаться они не стали. Эрик сам не понял, почему все же согласился топать целую лигу до русалочьего леса. По слухам, сто лет назад в реке, что текла в том самом лесу, утопилась жена лорда, на чьих землях стоял город, тогда еще не столица; столицей он стал четверть века спустя, когда прежняя исчезла и на ее месте раскинулась стеклянная пустыня.
Почему несчастная женщина решила свести счеты с жизнью, Кнуд толком не знал: одни говорили, что у мужа был слишком крутой нрав, другие – что тот застал в собственной постели соперника. Как бы то ни было, за прошедший век после той дамы в реке утопились еще с полдюжины девиц, и по ночам из рощи слышался то плач, то смех, а то и песни, и те, кто ходил туда за грибами-ягодами, старались вернуться засветло. Те же, кто не успевал, часто не возвращались никогда.
– И мы идем в такое место? – спросил Эрик, в очередной раз пригубив вина и передавая мех Кнуду. В трактире они купили целый мех, рассудив, что фляжки им снова не хватит и опять придется искать.
– Ты же сам сказал: русалок и прочей нечисти не бывает. Зато на всякую нечисть очень удобно свалить пропажу давно поднадоевшего соседа. Но мне всегда было интересно, сколько правды во всех этих байках, а проверить никак не получалось.
Так, переговариваясь и смеясь, они вошли в лес. Может, летними ночами здесь и стояла непроглядная темнота, но сейчас сквозь ветви с едва проклюнувшимися почками просвечивали луны. Серебристое сияние выплетало на земле кружева, в которых терялись сломанные ветки, так что ступать приходилось осторожно. Не выдержав, Эрик зажег светлячок, и все кругом сразу же стало обычным: плотный ковер прошлогодних листьев, сквозь который кое-где пробивается трава, поваленные деревья, засохшие ветки. Зря они, пожалуй, сюда сунулись.
А потом деревья расступились, открыв серебряную реку, темную стену леса на том берегу – перестрелах в четырех, наверное, – и чернильное небо с сияющим кругом над головами и тонким серпом, повисшим на верхушках деревьев по ту сторону реки.
– Здорово… – выдохнул Кнуд, усаживаясь на поваленное бревно, верхушкой ушедшее в воду. Берег, где они стояли, не был пологим, а потому болотистым: песок, камни да коряги. Небольшой, не больше полуярда, подмытый край-обрывчик.
– Здорово, – согласился Эрик, устраиваясь рядом.
– Отдохнем и обратно?
Он кивнул и уставился на переливающуюся бликами воду. От реки тянуло свежестью, но кутаться в плащ пока не хотелось. В паре ярдов от берега плеснула рыбина, разошлись круги.
– Жаль, удочки нет, – сказал Кнуд. – Что-то я снова голодный.
Эрик и сам был бы не прочь поесть. Они прихватили в трактире по ломтю хлеба с куском ветчины и пару печеных яиц, чтобы сжевать по дороге, но желудку, подстегнутому хмельным, прохладой и долгой прогулкой, этого хватило ненадолго.
– Погоди-ка.
Он вскочил на бревно, осторожно дошел туда, где оно уходило под поверхность реки. Очень осторожно, все-таки он был уже изрядно навеселе и свалиться не хотелось. Присел, подвесив светлячок пониже.
– Что там? – заинтересовался Кнуд.
Эрик ухмыльнулся, сунулся в воду почти по самое плечо. Рукав потом можно и высушить.
– Раки. – Он продемонстрировал настоящее чудище с пол-локтя длиной. – Вот тебе и еда.
В Солнечном они часто сбегали по ночам к речке, не забыв прихватить котелок, соли и пива на всех. Была особенная лихость в том, чтобы выбраться из окна по плющу, прокрасться на задний двор, не потревожив сторожа, перелезть через забор, подсаживая друг друга, – последнего обычно вытаскивали вдвоем, повиснув животами на ограде. Ловить раков, жечь костер у реки, в погожие ночи – купаться голышом. Сейчас, пожалуй, Эрик в реку не полез бы: вода была еще по-весеннему холодной. Ничего, согреться нетрудно.
– Эх, соли нет… Разведи пока костер, а то холодает. А я еще наловлю.
– А в чем мы их будем варить без котелка?
– Это как раз самое простое, – отмахнулся Эрик. – Если ты видел, как останавливают прорыв, сам догадаешься.
Кнуд озадаченно замолк, завозился с хворостом. Эрик, обездвижив рака, кинул его на берег, снова сунулся в воду. Сколько их там! Жаль, приманки нет, было бы еще больше. Впрочем, им двоим и так хватит. За спиной затрещал, загораясь, огонь.
– Помочь? – спросил Кнуд.
– Не стоит, я все равно уже мокрый.
Эрик бросил на берег еще парочку:
– Пожалуй, хватит.
Ветер с реки теперь стал почти ледяным, а может, дело было в промокшем рукаве, но присесть у костра оказалось приятно. Он подсушил одежду плетением, насколько получилось, не снимая, – все-таки раздеваться не хотелось, зябко. Хлебнул вина. Вот теперь можно и готовкой заняться.
– Я догадался, – сказал Кнуд, выплетая барьер рядом с костром.
Эрик кивнул, собирая в барьер воду. Теперь огонь. Подождать, пока не закипит, и можно варить. И все же жаль, что соли нет и пряных трав в эту пору нарвать негде.
Впрочем, и так слопали за милую душу, под вино да после изрядной прогулки. Эрик постелил плащ на землю, уселся, прислонившись спиной к бревну. В навалившейся сытой дремоте шевелиться не хотелось совершенно. Век бы так просидел, глядя, как танцуют языки костра и слушая, как трещат, сгорая, ветки.
– Пойдем? – лениво спросил он.
– Погоди. – Кнуд уселся рядом, так же навалившись на бревно, и накинул свой плащ на обоих. Эрик мигом пригрелся, и стало совсем хорошо.
– Чуть-чуть еще посидим. Ночи пока долгие, успеем.
Невеликой радостью оказалось, проснувшись, обнаружить нацеленное в лицо острие меча. Эрик медленно сел. Голова была тяжелой и мутной, но не болела. Зато тело ломило так, словно он уснул не сидя, привалившись к бревну, а в колодках. Небо просвечивало сквозь ветки светло-голубым, хотя под деревьями еще стояли сумерки. Он мысленно выругался: проспали! Если кто-то решит поинтересоваться, где их носит, придется как минимум объясняться. А то и… А собственно, что? Он ведь так и не узнал. Он мотнул головой, отгоняя сон, – меч передвинулся к глазам.
– Не дергайся, – произнес незнакомый мужик. Рядом обнаружились еще двое, поверх кольчуг одинаковые котты, цвета… Спросонья сообразить чьи не получалось. Не городская стража и не разбойники. Кто и что им нужно? Если сразу не убили, значит, что-то нужно.
– И не собираюсь. – Эрик медленно поднялся на ноги. Рядом зашевелился, заворчал, просыпаясь, приятель.
– Браконьеры, – сказал мужик.
– Мы не охотились, – подал голос Кнуд.
– А это что?! – ухмыльнулся еще один, отступая в сторону.
На земле с перерезанным горлом лежала косуля. Впрочем, убили ее, похоже, не здесь, потому что крови на прелых листьях почти не было.
– Понятия не имею, – пожал плечами Эрик.
– Тю, я-то думал, русалки… – протянул Кнуд. – А все гораздо проще… Но вообще-то даже браконьера нельзя повесить без суда.
– Вот еще, будет лорд с вами возиться, – снова встрял первый мужик. – Рыбу ловили? Ловили. Деревья рубили, костер жгли?
Кнуд открыл было рот, но Эрик придержал его за рукав – стало интересно, что еще они якобы натворили. Странно, что эта троица пока не заметила магистерский перстень. Впрочем, тем веселее будет.
– Значит, и косуля – ваших рук дело, – продолжал тот.
– Не наших, – сказал Кнуд. Поднял ладонь, на которой расцвел язычок пламени.
«Позер», – хмыкнул про себя Эрик.
– Мне очень, очень не хочется вас убивать. – Кнуд покачал головой. – Но…
Троица с руганью шарахнулась прочь, глядя куда-то за их спины.
– Но угрожать мечом чистильщикам – преступление похуже браконьерства, – раздался знакомый холодный голос.
Эрик стремительно обернулся, уже не обращая внимания на мечи. Альмод и Ульвар. Только этого не хватало!
Ругань оборвалась, что-то мягко шлепнулось на землю – точно сбросили с плеч тяжелый мешок. Сдавленно охнул Кнуд. Снова оборачиваться Эрик не стал. И так понятно, что он там увидит.
– Не люблю дураков, – сказал Альмод, неотрывно глядя на Эрика.
Надо бы поблагодарить, но слова завязли в горле – слишком уж нехорошим был взгляд. Кажется, под дураками он имел в виду вовсе не…
– Парни, а вы знали, что выйти за стены без командира считается попыткой побега? – поинтересовался Ульвар.
Альмод ухмыльнулся, обвел пальцем вокруг шеи, изображая петлю. Эрик сглотнул.
– Нет… – выдохнул Кнуд.
– Кому первому в голову взбрело?
– Мне, – сказали они хором.
Кнуд дернул за рукав, но Эрик неотрывно смотрел на командира. Казалось бы, чего проще – повиниться, попросить пощады. Оказаться на виселице из-за сотворенной по пьяни глупости – даже не преступления, они ведь на самом деле не собирались бежать, – немыслимо, невозможно… Ульвар – нормальный мужик, поймет. Он и сейчас не злится. Альмод…
Казалось бы, чего проще – повиниться, опустить взгляд: так щенок падает на спину перед матерым волком, подставляя беззащитное подбрюшье, безмолвно признавая полную власть… И все обойдется, Эрик знал это не разумом, а тем нутряным чутьем, каким загнанный зверь находит единственный возможный путь к спасению. Он заставил себя распрямить плечи, не думать о ледяном страхе, скрутившем нутро.
– Это была моя идея, – сказал он, по-прежнему глядя в глаза Альмоду. – Выпивка кончилась, а таверна на станции не закрывается на ночь. Глупо, признаю. Но глупость – не оправдание.
Болтаться в петле за пьяную выходку – еще глупее. Но умел наворотить – умей и ответить.

15

– Это я сказал про таверну, – вмешался Кнуд. – Эрик не знал про нее. Так что это была моя идея. И в лес его потащил я.
Ульвар расхохотался:
– Балбесы! Оба. Я не собираюсь давать делу ход: если дергать Первого из-за каждой мальчишеской глупости, у него других забот не останется.
– Глупость в этом мире натворила куда больше бед, чем явная злонамеренность… – медленно произнес Альмод. – И я не собираюсь оставлять ее безнаказанной.
Эрик не отвел взгляд.
Так просто сказать – дескать, пьян был, не ведал, что творил, смилосердствуйся! Только знал ведь – и про запрет, и что творил, знал. Стоил его маленький бунт виселицы?
– Воля твоя, – сказал он. – Оправдываться не буду: что сделано, то сделано.
– Вот же два барана упертых! – Ульвар вклинился между ними. – Все, хватит. – Он взял за плечи Эрика и Кнуда, подтолкнув к тропе. – Марш домой, пока я тоже не разозлился.
Кнуд дернул за рукав, увлекая следом. Сдвинуться с места получилось не сразу: ноги дрожали.
– Я всегда ценил твои советы и твою помощь, – негромко прозвучал за спиной голос Альмода. – Но очень прошу: не лезь в то, как я управляюсь со своими людьми. Или мы всерьез поссоримся.
– Если ты пойдешь с этим к Первому, всплывет имя и моего парня. Он не заслужил плетей. Они оба не заслужили.
– И все же – не лезь.
Оба надолго замолчали.
– Легко отделались… – прошептал Кнуд.
Эрик покачал головой:
– Пока не отделались.
Его не на шутку трясло: еще немного – и зубы застучат.
– Ты белый весь…
– Пройдет, – поморщился Эрик. Не признаваться же, что перепуган до полусмерти.
– Пройдет, конечно, – с готовностью согласился Кнуд. – Все обойдется, вот увидишь.
Эрик совсем не был в этом уверен. Альмод вполне мог закусить удила и довести дело до конца – просто для того, чтобы никто впредь не смел ему указывать. А что потом снова придется четвертого искать – так, положа руку на сердце, много ли с него, Эрика, до сих пор было проку? Заботы одни.
– Королевская труппа завтра дает премьеру, – сказал Альмод за спиной. – Сходим? Вчетвером, пока Астрид здесь и ты не ушел за четвертым?
– Давай. Почему бы и не развеяться? Кто автор?
– Виги Копейщик. Новая трагедия.
Ульвар расхохотался:
– Да уж, развеемся. Астрид будет рыдать, у Тиры тоже глаза наверняка окажутся на мокром месте, да и ты…
– Лучше обливаться слезами над вымыслом, чем над явью.
Эрика снова затрясло – они болтали о пустяках, когда его собственная судьба висела на волоске. Или Альмод давно все решил? Пожмет плечами, глядя на его, Эрика, тело, добавив что-нибудь вроде: «глупость наказуема», и пойдет проливать слезы над трагедией великого Копейщика. В пьесе наверняка и личности поинтересней, и страсти погуще…
Он мотнул головой. Хватит. Хватит умирать прежде смерти, что будет, то будет. Вон солнце какое. И птицы поют. И, может быть, все еще обойдется. А не обойдется – сам доигрался.
У входа в особняк Альмод жестко взял его за плечо:
– Пойдем.
Значит, не обойдется.
Дежурные у входа уже сменились. Альмод велел послать за Ингрид – дескать, пусть придет в подвал – и потащил Эрика за собой. Воображение мигом нарисовало сырые мрачные застенки, освещенные неровным пламенем факелов, дыбу и стол с железными инструментами, почему-то здорово напоминающими операционный набор Лейва. Но подвал оказался сухим и чистым, темноту развеял привычный огонек светлячка, и если бы не решетчатая дверь в дальней стене да столб с металлическими оковами, прицепленными выше человеческого роста, было бы, пожалуй, почти уютно.
– Ничего не изменилось. – Альмод огляделся по сторонам. – Сколько лет здесь не был.
Он прислонился к стене, скрестив руки на груди.
– Не вижу виселицы, – негромко сказал Эрик.
– Вешают, кажется, во дворе – но могу соврать, на моей памяти ни разу не было. Зачем, когда командир волен сам открутить голову любому из отряда? Разве что случится нечто совершенно из рук вон…
Вешают во дворе. Уже легче. Если только Альмод не решил зачем-то поманить его надеждой, чтобы потом оказалось еще страшнее.
– Здесь порют. А вон там, – он мотнул в сторону решетчатой двери, – карцер. И то и другое случается. Не слишком часто, но случается. – Он помолчал и добавил негромко, словно разговаривая сам с собой: – Думал, больше не смогу сюда спуститься. Нет. Стены и стены…
– Сколько плетей полагается за побег? – спросил Эрик.
– Полсотни. И две недели в карцере.
Альмод замолчал, пристально глядя на него. Эрик не отвел глаз.
– Когда мой командир погиб, – произнес наконец Заговоренный, – никто ни слова бы не сказал, если бы я удрал от прорыва – но перед тем предупредил местных. Они успели бы уйти сами и увести скот. Чтобы твари не жрали и не размножились. Дело не в человеколюбии. Чем больше у тварей пищи, тем сильнее они становятся. Но я… да что там, наложил в штаны и дал деру. А когда отдышался, решил, что раз все мертвы, значит, я могу просто рвануть на другой конец страны. Никто не найдет. Решил, что могу вернуть себе свободу. Что до местных… Хотел бы сказать, что думал, будто те два отряда, которые должны были выслать после нас, позаботятся и предупредят, но… – Он усмехнулся. – Я о них и не вспомнил. Как и о том, что, сожрав командира, твари станут сильнее, новые отряды подойдут не мгновенно и…
Скрипнула дверь, Альмод резко обернулся.
– Звал? – спросила Ингрид.
– Да. Когда Эрик и Кнуд собирались в город, им сказали, что нельзя выходить за стены?
Ингрид помедлила:
– Признаться, мы резались в кости, и на кону стояли немалые деньги. Могла и забыть.
– Это не ответ. Да или нет?
– Да, – сказал Эрик. – Нам говорили, что нужно оставаться в городе.
Ингрид вздохнула:
– Дурак. Я предупредила, что нельзя, но не объяснила почему.
– А это уже не важно. Можешь идти.
– Альмод…
– Или я выведу тебя силой.
Она помедлила, прежде чем шагнуть обратно за дверь.
– Я тогда сглупил, – сказал Альмод, снова прислоняясь к стене. И лицо и голос казались совершенно бесстрастными. – Моя глупость стоила жизни двум отрядам, пришедшим следом, жителям Озерного и еще полудюжине наших, кто погиб, когда, чтобы остановить прорыв, пришлось собрать всех, включая прорицателей, которые обычно не сражаются, и Первого. – Он снова надолго замолчал. Эрик не мог оторвать взгляд от его рук, вроде бы небрежно сложенных на груди – только пальцы побелели до синевы. – За эту глупость я заплатил. Когда меня поймали, Первый велел заменить плети, положенные за побег, на кнут. Не поскупились нанять городского палача.
– Полсотни ударов кнутом не переживет никто.
Кнут – это не плети, кнут разрывает мясо до костей, ломает ребра, разбивает суставы, а одного правильно поставленного удара в область почек хватит для того, чтобы через несколько дней умереть в муках. Если не вмешается целитель, конечно.
– Знаешь этот обычай – дорогой подарок палачу перед казнью, чтобы пощадил? Ульвар передал. Он тогда был моим соседом по комнате. Только-только попал в орден. Гол как сокол – его мать погибла в приграничье, пока он учился. Так и не признался, где добыл деньги. – Альмод усмехнулся. – И палач пощадил. Так что я отделался неделей в горячке и беспамятстве, а когда стало ясно, что подыхать не собираюсь, позвали целителя. Поэтому и калекой не стал.
Эрик отдал бы что угодно за то, чтобы этого разговора никогда не было.
– Сегодня твоя глупость стоила жизни тем троим, что намеревались свалить на вас свои грехи и повесить, – продолжал Альмод. – Туда им и дорога, конечно. Но все же я не могу оставить ее безнаказанной. Однако за тебя просил Ульвар.
– Передай ему мою благодарность, – сказал Эрик. – Но…
– Поэтому вот тебе выбор, – продолжал Альмод, словно не слыша. – Я могу отвести тебя к Первому – и рассказать все. В том числе и про первую попытку сбежать. А там как он решит. Первый – мужик незлой, может и помиловать.
Эрик не удержался от смеха. Незлой мужик Первый. Альмод понял.
– Тогда был другой Первый. Этот занял место в тот год, когда я стал командиром и привел Фроди и Тиру. И пусть Творец даст ему долгих лет. – Он помедлил. – Но, признаюсь, мне совершенно не хочется снова искать четвертого. Поэтому второй вариант – плети. Тем более что пороть тебя все равно пришлось бы мне – палача орден не держит за ненадобностью. Ты молодой и сильный. Полсотни – это не насмерть. Залечу быстро. Не бойся.
Вот так все просто? Не похоже на Альмода. В следующий миг Эрик осознал:
– Нет. Это не выбор, а лишь его видимость.
Момент, когда он хотел покончить со всем одним махом, миновал, и Альмод прекрасно это знает. Значит, добровольно встань под плеть и будь благодарен за снисхождение, искренне веря, что это было твоим собственным свободным решением.
– Нет, – повторил он. – Я не собирался дезертировать, и ты это знаешь. Моя вина лишь в непослушании, ну, и в глупости, конечно, но только в этом. Считаешь, что я заслужил виселицу, – веди к Первому. Считаешь, что довольно плетей, – воля твоя. Но не делай вид, будто выбор за мной. Потому что он есть у тебя – но не у меня.
– Ишь ты, просек, – ухмыльнулся Альмод. – И что, рискнешь? А вдруг я все же отведу тебя к Первому? Или жить надоело?
Эрик поежился, обхватив плечи:
– Я очень хочу жить. Но вы все так настойчиво повторяли, будто я уже мертв, что я почти поверил. Это лучше, чем оказаться сожранным заживо.
– Как знать? Сравнить-то никому не довелось. – Альмод отлепился от стены, подошел к столбу с кандалами. Потянувшись, провел пальцами по металлу – тусклому, покрытому патиной: этими оковами явно пользовались редко. Резко развернулся. – Мне лень посылать за плетью и ею размахивать. Неделю на хлебе и воде. Хлеба – сколько сможешь съесть. Вон.
– И… все? – растерялся Эрик.
– Думаю, ты натерпелся достаточно страха, чтобы запомнить.
Эрик стиснул зубы. Лучше бы выпорол, в самом деле: все же не так унизительно, как понять, что он с самого начала купился на фарс. Альмод и не собирался его вешать. Просто решил напугать до полусмерти, чтобы потом смилостивиться, – и будь благодарен, щенок, за науку. Знал ли Ульвар или беспокоился от души? А Ингрид?
Альмод, впрочем, благодарности не ждал.
– Пойдем отсюда. У меня стремительно портится настроение.
На лестнице за дверью обнаружилась Ингрид – сидела на ступеньках, подперев локтями подбородок. Взглянула тревожно, заметно расслабилась. Альмод рассмеялся:
– Не съел, как видишь. Так, покусал слегка. Забирай своего любимчика.
Ингрид зарделась, Эрик тоже, сам не зная почему, залился краской. Положение спас прозвеневший гонг. Альмод помчался вверх, перепрыгивая через ступеньки. Ингрид поднялась.
– Пойдем?
– Погоди… – Эрик помялся. – Спасибо, что пыталась меня выгородить. Но не стоило рисковать.
– Позволь мне самой об этом судить. В конце концов, я не девочка, только-только получившая перстень и пока не слишком понимающая последствия своих поступков.
Голос прозвучал мягко, очень мягко, и улыбка была теплой, но…
– Прости, не хотел обидеть. Беспокоился, зря, наверное. Мальчику, только-только получившему перстень, не стоит волноваться о взрослой мудрой женщине, которая сама может все решить.
Наверное, все-таки знала. Как тогда, в Солнечном, – ведь будь тогда все на самом деле, Ингрид бы от души врезала за тот удар под дых. Можно, конечно, подумать, что не захотела прилюдно ронять репутацию ордена, но зачем себе льстить? Странно, но оскорбленным Эрик себя не почувствовал. Разве что разочарованным. Значит, показалось и всерьез его не воспринимали. Оно и к лучшему, объясняться не пришлось, было бы очень неловко. А то, что в последнем сне у Мары были рыжие волосы, так на то он и сон, там и не такое бывает.
Творец наделил его смазливым лицом и неплохим сложением, так что девчонки обращали внимание часто, и Эрик привык к этому: к лукавым переглядываниям, шуточкам на грани приличий, «дружеским» объятиям, и не только. Одаренные девчонки всегда были не прочь, тем более что подобные забавы между своими ничем не грозили. Все это было игрой, ненавязчивой и легкой, которая никого ни к чему не обязывала, даже доходя до постели – точнее, сеновала, или укромного уголка в густом парке, или… Не важно. Вот и сейчас – поиграли, и будет. К тому же Мару он пока не забыл и не хотел забывать.
Он отступил в сторону, обходя Ингрид.
– Как бы то ни было – спасибо за заботу.
– Эрик, я не хотела…
– Да нет, ничего. Я просто забыл, что сопляк по сравнению с вами. Ты напомнила, только и всего.
Она усмехнулась:
– Вот как, значит… Что ж, больше не буду обременять тебя заботой.
И стремительно зашагала вверх по лестнице.
– Ингрид, я…
Она не обернулась. Эрик саданул кулаком по стене… Наверное, зря он так. Может, она и правда ничего такого не хотела, а в самом деле беспокоилась. Но что сказано, то сказано, назад не воротишь.
Проверять, предупредил ли командир о наказании в харчевне, Эрик не стал: есть не хотелось. Рано или поздно станет ясно: едва ли кто-то будет носить ему хлеб и воду на позолоченном блюде. Проголодается, тогда и узнает. В этот раз нарушать приказ он не собирался, и вовсе не из страха, что Альмоду донесут. Его не заперли и не приставили никого наблюдать, и это само по себе стоило слишком дорого, чтобы снова показывать себя взбалмошным мальчишкой.
Эрик вздохнул. Навалилась усталость, тяжелая и вязкая, не как бывает, когда в охотку набегаешься взапуски или наплаваешься до синих мурашек, а будто после экзамена: вроде и не делал ничего, пялился в записи да зубрил, но даже радоваться честно заработанному «сверх ожиданий» нет сил. Добравшись до комнаты, он упал на кровать ничком, закрыл глаза. Кнуда где-то носило, да оно и к лучшему, разговаривать тоже не хотелось ни с кем. Пережитый за утро страх изрядно его утомил, и до чего ж стыдно было сознавать, что трясся он совершенно зря! И с Ингрид поссорился тоже совершенно зря.
Открылась и закрылась дверь. Эрик не поднял головы – наверняка сосед вернулся. Решил сделать вид, что спит. Вдруг и в самом деле удастся заснуть. Тишина показалась слишком долгой. Будь это Кнуд, давно бы заговорил, или плюхнулся бы на кровать, или завозился в сундуке. Но вошедший, судя по всему, просто стоял.
– Да уж, умеет Альмод душу вымотать, – сказал Фроди.
Эрик поднял голову:
– Уже знаешь? Снова будешь говорить, что за дело получил?
– Не буду. Ты и сам знаешь, что за дело. Но я бы наорал или леща отвесил, а не стал жилы тянуть. – Он помолчал. – Пойдем в книжную лавку? А то в любой миг могут сорвать на Зов, а я так ее тебе и не показал. На обратном пути завалимся куда-нибудь и напьемся. Ингрид не может, говорит, что ее давние знакомые зазвали – наследник у кого-то там родился, обмывать будут.
– А что, тебе не зазорно с сопляком возиться? Или зовешь только потому, что Ингрид не может? – Эрик снова уткнулся носом в подушку.
Фроди сел рядом, кровать под ним тяжело скрипнула. Положил руку на плечо:
– Кто тебе такую дурь сказал? Альмод? Или сам придумал?
Эрик рывком перевернулся на спину, заглянул ему в лицо. Щеки обожгло стыдом.
– Прости.
Как он умудряется все портить раз за разом?!
– Значит, сам придумал, – хмыкнул Фроди. – Вот же ж, башковитый, а дурень. После Зова мне придется любоваться на твою морду… обычно неделю, круглые сутки. Так чего ради я бы стал бы любоваться на нее сейчас? Только потому, что не нашел другой компании? Мне не пятнадцать лет, могу и один до лавки прогуляться.
– Еще скажи, мол, ты не мальчик, только получивший перстень… – буркнул Эрик.
– А я его и не получил. Но не мальчик, да. Впрочем, и не девочка, однозначно.
Эрик не выдержал – прыснул. Повторил:
– Прости. Я и правда…
– Брось. Но, кажется, надо сперва напиться, а потом в лавку.
– Пить я не буду. Альмод велел: неделю на хлебе и воде.
– Я ему не скажу.
– Дело не в том, расскажешь ты или нет. Я-то буду знать. Он поверил мне на слово, и…
Слов не хватило. Впрочем, Фроди понял.
– Гордый, значит… Уважаю. Плевать на выпивку, за книгами-то со мной сходишь?
– Схожу. – Эрик сел на кровати. – Только на моей книжке клеймо библиотеки университета Солнечного.
– Да лавочнику плевать. Правда, поторговаться придется. Начнет кочевряжиться, конечно, но клеймо можно вывести, если знать как. А уж он-то знает.

16

Книжная лавка оказалась неожиданно просторной и светлой. Еще бы: в свинцовом решетчатом переплете окна, на ночь закрывавшегося массивными ставнями, стояли прозрачные стекла. Этакую диковинку Эрик увидел только в столице. В университете Солнечного стекла в рамах были мутными, а переплеты – частыми, так что света попадало куда меньше. И что на улице делается, не видно, не отвлекает.
Неудобно, наверное, когда кто угодно с улицы может заглянуть и рассмотреть, что происходит внутри. С другой стороны, на свечах экономия: как бы ни был богат лавочник, едва ли он может себе позволить нанимать одаренного только для того, чтобы было кому постоянно поддерживать светлячок. Эрик подумал, что книги в этой лавке должны стоить и вовсе несусветных денег, даже замялся у дверей. Фроди – глаза у него на затылке, что ли? – подбодрил со смешком: дескать, не стой на пороге, не переживай. Сам же книжную долю с жалованья отдавал. На всех отложена, потом по очереди все перечитают.
Эрик успокоился было: за то, что они вчетвером откладывали месяц, в городе пришлось бы работать года три. Хотя не так уж это выходило и много, если вспомнить, что за стоимость дюжины книг можно купить доброго ездового коня. И поэтому он снова заволновался, когда лавочник начал «кочевряжиться», сбивая цену и плачась, какие у него начнутся неприятности, буде кто обнаружит в лавке книгу с клеймом библиотеки университета Солнечного.
Фроди хмыкнул, оттер Эрика плечом, молча водрузил поверх спорной книги пять увесистых томов. И улыбнулся. Лавочник вздохнул – слишком громко и тяжело, чтобы принять это за чистую монету, – и указал на полку за спиной: мол, выбирайте. Книг там стояло изрядно: дюжины три, наверное.
– Он продал это мне вдвое дороже, чем вернул сейчас, – сказал Фроди. – И продаст еще кому-нибудь. К тому же мы сегодня заберем столько, сколько у него покупают за месяц. Так что не дергайся и выбирай спокойно. Тебе что интересно?
– Все. Лишь бы буквы были.
Фроди чуть подался вперед, вперившись в надписи на обложках. Ухмыльнулся:
– «Травы и цветы джунглей Харибдии». Пойдет? Или «Откровения Осфрида Блаженного».
Эрик тоже рассмеялся:
– Пойдет, если не найдем ничего интереснее.
– Тебе правда все равно?
– Я одолел библиотеку Солнечного. Все тысячу двести томов. Поверь, в сравнении с некоторыми трактатами «Травы и цветы джунглей…» – наверняка увлекательнейшее чтение, особенно если с картинками.
– Верю. Как-то мы застряли в замке одного благородного. Ровно три тома. Священное писание. «Воспитание благородного юноши». И «Наставления молодой хозяйке». К концу второй недели Альмод мог изложить священное писание наизусть, слово в слово. Я ему тогда проспорил три золотых – думал, этакий талмуд вызубрить невозможно. И после того мы стали выделять долю на книги. – Фроди помолчал и добавил почти мечтательно: – Но слышал бы ты, как он крыл высокородных балбесов, не желающих тратиться на должное образование для детей!..
Эрик поморщился: вспоминать Альмода не хотелось. Пробежал глазами по обложкам.
– Вот. «Жизнь и подвиги Сармира Мудрого». «Путешествия Оффа Морехода» тоже выглядят ничего. И новую пьесу… – Нет, новая пьеса Копейщика – надо же, уже переписали – подождет до следующего раза. – То есть какой-нибудь сборник стихов поприличнее.
Лавочник положил книги на прилавок. Эрик раскрыл «Жизнь и подвиги…» на середине – он всегда так делал, чтобы выяснить, стоит ли книга его внимания, – и пропал, очнувшись только когда Фроди, хихикая, накрыл страницу ладонью:
– Я так понимаю, эту мы покупаем? А остальные две?
Эрик растерянно посмотрел на него.
– Понял, – усмехнулся Фроди. – Сам гляну. Вон у окна табурет, а я пока повыбираю в свое удовольствие.
Эрик послушно устроился у окна и потерял счет времени. Очнулся, когда свет на миг потемнел: по другую сторону стекла обнаружилась чумазая мордочка. Мальчишка уставился на него, перевел взгляд в глубь лавки и помчался на другую сторону улицы. Эрик проводил его взглядом – оборванец разговаривал с благородным… нет, одаренным, вон и перстень, несмотря на меч. Но столько золота на одном человеке Эрик ни разу в жизни не видел. А за спиной у того, поглядывая на лавку, стояли четверо с мечами и перстнями, в одинаковых одеждах – явно телохранители.
– Фроди, тут что-то странное, – окликнул Эрик, опуская книгу.
Тот вернул на прилавок увесистый том, шагнул к окну, и Эрик впервые в жизни увидел, что «побелел как полотно» – не преувеличение. Только смуглое лицо Фроди стало не белоснежным, а серебристо-серым, словно не до конца отбеленный льняной холст. По ту сторону окна, словно почувствовав пристальный взгляд, поднял голову незнакомец, и его протянутая с монеткой рука повисла в воздухе.
Кто из них отмер первым, Эрик не понял. Свились плетения по обе стороны стекла – свинцовый переплет просто вынесло, точнее, внесло в лавку. Эрик едва успел вскинуть книгу, закрывая лицо. Предплечье больно рассек осколок. Фроди отшвырнул переплет в сторону, рыбкой сиганул в окно, пролетев под длинным языком белого пламени. Эрик перехватил чужое огненное плетение – какой бы там зуб эта компания ни имела на Фроди, бросать человека, который заслонил его от тварей, он не собирался.
И вообще вовсе не обязательно было шарахать настолько не прицельно. Стейн обозвал бы подобное неряшество безобразием, работой лентяя, допустимой, лишь если напротив сплошная стена неприятеля и все равно, кого именно убивать.
Разорвать нити вышло на удивление легко и быстро. Видимо, посвящение действительно что-то меняло. Если так и дальше пойдет, Эрик сможет взять болт из воздуха. Огонь рассыпался искрами, кажется, все же подпалив табурет, на котором Эрик сидел пару мгновений назад. Где-то за спиной горестно завопил лавочник, но Эрику было не до него. Потушит как-нибудь, прежде чем запылает по-настоящему. Разорвав чужое плетение, он привлек внимание к себе – не как к случайно оказавшемуся не в том месте и не в то время свидетелю, но как к полноценному участнику заварухи, и это внимание ему не понравилось.
Неведомый одаренный – пока Эрик не мог сообразить, кто именно из пяти, – оказался умел, силен и быстр, и, кабы не последствия посвящения, вышло бы так же, как в том дурацком поединке с Альмодом, с которого все и началось. Как ни крути, не было у Эрика за спиной ни дюжин поединков, ни десятилетий упорных занятий. Ничего не было, кроме базового боевого курса, пары недель тренировок с Ингрид и Ульваром, бараньего упрямства, не позволяющего сдаться без боя, да твердой уверенности, что нельзя просто так стоять и смотреть, как убивают своего. Хотя он так и не успел понять, когда это чистильщик стал «своим».
Но силы были явно неравными. Так что он успевал лишь рвать нити чужого плетения. Контроль над разумом – порвать! Мало ли что там Альмод говорил про неподчиняемость чистильщиков… Не хватало еще послушно ударить в спину Фроди! Мороз, попытка отшвырнуть. Снова пламя… Вот только пожара в центре столицы и не хватало! Набитая книгами лавка полыхнет, как факел…
Порвав это плетение, Эрик успел улучить полмига и выскочить в оконный проем, все же на улице простор больше и обзор лучше… Вон тот самый шустрый, раза в два его старше, со шрамом через щеку. Такие шрамы, от школярских дуэлей, не сводили специально, хотя залечи рану вовремя – и следа не останется.
– Значит, мне сказали правду, – послышался незнакомый голос откуда-то из-за края зрения. – Уголек. Жив и свободен.

После той истории Ингрид была уверена, что былые приятели перестанут с ней знаться. Кое-кто, столкнувшись с ней на столичных улицах, действительно смотрел сквозь Ингрид, словно сквозь пустоту. Но ребята из Рыжей дюжины отворачиваться не собирались и по-прежнему зазывали на все посиделки – вне службы, разумеется. Ни во дворец, ни в казармы ее никто не пустил бы, хотя и считалось, что служба у чистильщиков смывает все былые прегрешения. Как-никак спасают мир от тусветных тварей. Впрочем, Ингрид и сама во дворец особо не рвалась. А от попоек, когда была в городе, не отказывалась. Особенно если выдавался повод вроде сегодняшнего – рождение первенца у Гюнтера.
Всей дюжине вырваться не удалось, собралось чуть больше половины. Две девушки – Ингрид и Гудрун, пятеро парней, включая самого виновника торжества. Они завалились в «Сломанное копье» – таверну неподалеку от казарм. Все знали, что в ней обычно гуляют королевские гвардейцы, и кроме них туда заглядывали лишь приезжие. Да и те старались не засиживаться, смекнув, что к чему.
Как-то раз в «Копье» явился десяток благородных из провинции. Как водится, все приходились друг другу какими-то родичами. Время было раннее, из постоянных гостей в таверне оказался только Гюнтер, тогда еще неженатый. Заглянул с утра полечить похмелье. Пришлые благородные успели где-то изрядно принять на грудь, и к тому времени, как трактирщик – сам бывший гвардеец, выслуживший себе герб, но заскучавший в поместье, – принес им третий бочонок пива, компании было море по колено. Настолько, что один из пришлых сунулся под юбку дочке трактирщика. Тот, естественно, не стерпел. Благородный схватился за меч, Гюнтер влез в драку на стороне трактирщика. Тогда схватились за мечи и остальные благородные.
На суде все присутствовавшие в тот момент в трактире свидетельствовали в пользу трактирщика. Из компании благородных говорить было некому.
После того случая в таверну время от времени заявлялись родичи убиенных, требуя поединка. Хозяин таверны пожимал плечами и доставал из-под прилавка меч. Работники и посетители, обрадованные бесплатным развлечением, растаскивали столы, чтобы освободить место для поединка. Если у вызвавшего хватало ума не требовать схватки до смерти, он уходил своими ногами. Чаще, однако, ума не хватало.
Через некоторое время поток поединщиков иссяк, и в «Копье» снова перестали появляться чужаки. Тем удивительнее было видеть ввалившегося в зал благородного с двумя мордоворотами за плечами.
– О, а он-то что тут делает? – негромко заметил Гюнтер.
– Ты его знаешь? – поинтересовалась Ингрид. По старой привычке она старалась держать в памяти имена и титулы, но в городе то и дело появлялись новые лица – двор притягивал благородных и одаренных со всех краев огромной страны.
– Свен Косматый.
– Золотые прииски?
– Да. И красавица-жена, из-за которой до замужества передралось полгорода, – Гюнтер хмыкнул. – Самое смешное, что она действительно не делает ничего, чтобы специально завлечь мужчин. Просто они почему-то теряют головы.
– И ты? – поддела Гудрун.
– Нет, она моя дальняя родственница. Мы росли вместе, до университета, конечно. Но… это все равно, что всерьез увлечься сестрой. Потому-то я и говорю, что…
Он осекся, когда Свен, оглядев зал, направился прямиком к их столу. Любопытно. Зачем ему влезать в разговор семерых уже изрядно подвыпивших гвардейцев?
– Ты! – сказал Свен, указывая пальцем на Гюнтера. – Встань и ответь за оскорбление моей чести!
За столом зароптали. Что бы там ни творилось между двумя, начинать разговор подобным образом – вопиющая дерзость, за которой неминуемо следовал поединок.
– Встать-то я могу, – пожал плечами Гюнтер. – И всегда готов ответить, если нанес оскорбление умышленно или невольно. Но третьего дня, когда мы прощались…
– Тогда я не знал, что ты ходишь в мой дом с грязными мыслями!
Гюнтер на миг остолбенел, потом расхохотался:
– Мне слишком дорога собственная жена, чтобы заглядываться на чужих. И, зная твою супругу, я скорее поверю, что на солнце появятся пятна, чем в то, что она нанесет тебе оскорбление.
– Ложь, наглая, беззастенчивая ложь! Ты привык иметь дело со шлюхами вроде этих девок, – он кивнул в сторону Ингрид, – и со всеми обходишься так же!
Гюнтер вспыхнул. Ингрид накрыла его руку ладонью. Неторопливо поднялась.
– Не знаю, что там произошло между ним и твоей женой, но, прежде чем вы продолжите это выяснять, тебе придется ответить за свои слова телом, или мечом, или Даром.
То есть в поединке. Голыми руками или на клинках – Ингрид было все равно. Даром Косматый, естественно, воспользоваться не мог. Пусть скажет спасибо, что его вызвали по всем правилам и вообще дали возможность выбора, а не шмякнули о стену со всей дури или, еще проще, не остановили сердце – и доказывай потом у престола Творца, что не имел в виду ничего дурного, обзывая шлюхами незнакомых женщин.
У Косматого отвисла челюсть. Вызова от нее он явно не ожидал. Ну да. У благородных же женщины не сражаются на равных с мужчинами.
– Я не дерусь с женщинами, – выдавил он наконец.
– То есть мести языком ты можешь. А как отвечать за свои слова – так я из шлюхи сразу становлюсь «женщиной»? – нарочито мягко поинтересовалась Ингрид.
Наверное, если бы она с утра не разозлилась на Эрика, сейчас не стала бы влезать, Гюнтер не из тех, кто позволяет обижать своих друзей, а такие, как Свен, ему на один зуб. Но, признаться, ее за сегодня успели здорово утомить мужчины, которые сперва брякнут, потом подумают, что именно сказали. Хотя Косматый мог еще взять свои слова обратно, если действительно не хотел сражаться именно с ней. Пока все полагающиеся обычаем фразы не прозвучали, можно принести извинения и предотвратить поединок, не потеряв лица.
– Я не дерусь с женщинами, даже если они…
– Довольно. – Гюнтер встал. – Ты оскорбил не только мою подругу, назвав непотребной девкой, но и мою родственницу, свою жену, обвинив ее в неверности. Даром, телом или мечом?
– Если в тебе осталось хоть подобие мужчины, ты не будешь пользоваться Даром, чтобы поединок был честным.
Ингрид не удержалась от смеха, да и остальные за столом расхохотались так, что, кажется, дрогнули стены.
– По уложению, ты можешь выставить вместо себя одаренного, – сказал Гюнтер, отсмеявшись. – Но чтобы всерьез уравнять шансы, мне пришлось бы сначала снять с себя голову, ибо твоя совершенно пуста. Жаль, что за моей родственницей не смогли дать достаточно большое приданое, чтобы найти ей мужа получше.
Свен побагровел:
– Я, Свен, прозванный Косматым, говорю, что ты нанес оскорбление моему дому, моей жене и мне самому, и пусть мой клинок защитит мою честь, ибо только одному из нас осталось место на этой земле!
Он совсем дурак? Всерьез собирается драться с Гюнтером до смерти одного из поединщиков? Ингрид припомнила все, что успела услышать об этом типе. Похоже, что и в самом деле дурак. Гюнтер мог бы не утруждаться поединком и взяться за плетения, просто спалив наглеца на месте. И никто бы разбираться не стал, сколько бы родня ни жаловалась. Не иначе ради родственницы старается. Просто пришибить дурака – потом начнут языки чесать все кому не лень. А так – Творец скажет свое слово, даровав победу тому, кто прав.
Гюнтер усмехнулся:
– Хорошо. Я, Гюнтер, прозванный Рыжим, говорю, что ты оскорбил меня, мою родственницу и мою подругу, и готов защищать свою и их честь мечом, чтобы только одному из нас осталось место на этой земле. И пусть Творец будет на стороне правого.
– Пусть Творец будет на стороне правого.
Остальные уже растаскивали столы, теснились к стенам, освобождая место. Хозяин заложил засов на двери, чтобы внезапно вошедший гость не отвлек поединщиков или, того хуже, сам случайно не угодил под клинок.
Двое на миг замерли, поклонились друг другу, а дальше все произошло быстро – Свен рванулся, видимо, решив взять силой и скоростью, Гюнтер ушел от удара, взмахнул клинком, позволил принять противнику его на лезвие. Меч гвардейца скользнул по металлу вперед и вонзился Косматому в горло.
Но вместо того, чтобы поклониться и уйти, ибо Творец сказал свое слово, мордовороты, явившиеся с покойным, разом бросились на победителя.
– Сам! – рыкнул Гюнтер прежде, чем успели окончательно свиться полдюжины плетений, ибо безучастно смотреть на этакое безобразие никто не собирался.
Ингрид распустила нити – сам так сам. Еще через полминуты на полу лежало два тела. Гюнтер провел пальцами по щеке – целительное плетение остановило кровь и стянуло края раны. Шрамы украшают мужчину, но в гвардии не станут держать человека с испорченным лицом.
– Посылай за стражей, – сказал он трактирщику. – И принеси перо и пергамент, вдове я сам напишу.
Снова заскрежетали по полу столы, притихшая было таверна зашумела, возвращаясь к привычной жизни.
– Может, лично родственницу обрадуешь? – хмыкнула Гудрун. – А то потом ей две недели ни к кому нельзя будет выйти, траур.
– Нет, и без того уже мести языком начали. – Гюнтер поморщился. – Узнаю, кто Косматому такую глупость нашептал, – собственноручно прибью.
Ингрид сказала бы, что покойный был достаточно глуп, чтобы и самому придумать. Но, в конце концов, это не ее дело.

17

Эрик хотел бы оглядеться, понять, что там с Фроди, но тот, со шрамом, уже снова плел, и опять времени хватало лишь рвать чужие нити, но не атаковать.
– В прошлый раз ты сиганул в окно с третьего этажа… – просипел Фроди. – Сейчас впятером на одного. Что дальше, трус?
– «Дальше» для тебя не будет.
Пока он тут играет в кошки-мышки с одним, остальные четверо убьют Фроди. А потом и его, Эрика, чтобы не лез в чужую драку. Он отмахнулся от очередного плетения и все же успел оглядеться. Двое телохранителей обездвижили Фроди, перехватывая друг за другом разорванные им нити и блокируя его плетения. А тот, в золоте, и третий телохранитель начали плести свои.
Эрик выругался бы в три этажа, но и на это не было времени. Сперва вода в легких, то, что сотворил тогда Альмод, и сразу следом – вытянуть все тепло, замораживая: лед разорвет нежнейшую живую ткань так, что ни один целитель не восстановит, можно даже не добивать. Даже если и сумеет разорвать – все равно помрет, в лучшем случае на всю жизнь останется беспомощным калекой, задыхающимся от малейшего движения.
А можно и добить. К примеру, шарахнуть об стену, мышцы и кости прогнутся, поддаваясь, ледышка, в которую превратятся внутренности, – нет. Быстрее, чем сжечь. Хуже? А кому довелось сравнить? Он рванул нити, готовые вот-вот забрать тепло из тела Фроди, и понял, что перехватить нацеленное на себя плетение не успевает, если только не…
Рукоять клинка легла в ладонь. Мир привычно потускнел, потеряв разноцветье перевитых нитей. Изумленный возглас – кого из пятерых? Не важно. Эрик рванулся к ближайшему – еще один изумленный вскрик: противник потянулся к мечу слишком поздно, понадеявшись на плетения, и клинок ушел в его живот до середины. Фроди вырвался, успел зарубить того, в золоте. Двое кинулись на него, третий, со шрамом, ухмыльнувшись, шагнул к Эрику.
Он едва успел отдернуть голову, чтобы не получить мечом в лицо, а дальше получалось только блокировать удар за ударом и молиться, но на молитвы времени не осталось совсем. Слишком уж шустр оказался этот меченый. Плечо обожгла боль, рукав противно прилип к телу, мешая двигаться и без того ослабевшей руке. Увернуться от очередного удара удалось буквально чудом, второго чуда не будет.
Фроди, уже успокоивший своих и не особо заморачиваясь благородством поединка, просто ударил меченого чужака в спину и, пока Эрик лупал глазами и хватал воздух, точно выброшенная на берег рыба, вернулся к недобитку, который скорчился на мостовой, держась за живот.
– Кто сказал твоему господину про меня?
– Не знаю. Правда, не знаю!
Видеть в деле плетение, контролирующее разум, Эрику до сих пор не доводилось. С лица лежащего ушел страх.
– Кто?
– Не знаю.
Хрустнул под мечом позвоночник, тело затихло.
– Цел?
Эрик кивнул. Огляделся, ища что-нибудь, чем вытереть клинок, прежде чем убрать. Пожалуй, плащ этого сойдет…
Меч вернулся в ножны. Мир снова обрел цвет. Эрик услышал разноголосый гомон, вдохнул запахи крови и дерьма из свежевспоротых кишок. Желудок подкатил к горлу, и он успел порадоваться, что с утра не ел. Фроди оказался рядом, взял за плечо:
– Цел он, как же…
Эрик стиснул зубы, дожидаясь, пока плетение стянет рану.
– Все, – сказал Фроди. Легонько встряхнул. – Все кончилось. Мы живы, они – нет.
Эрик снова кивнул. И еще раз. Они живы. Эти – нет.
– Хлебнешь?
Он мотнул головой. Все кончилось.
Фроди за руку, будто маленького, повлек его в лавку. Усадил на подпаленный табурет.
– Теперь точно цел? Ничего больше?..
Не дожидаясь ответа, прошелся диагностическим плетением.
– Все хорошо… – выдавил Эрик. – Просто…
– Понятно. Отдышись пока. После первой смерти всех трясет. Я, помнится… – Фроди махнул рукой.
Эрик тупо кивнул. Хорошо, что всех трясет, не так стыдно. Плохо, что заметно.
Фроди шагнул к прилавку, за шиворот вытащил спрятавшегося там лавочника:
– Кому ты рассказывал про меня?!
– Господин, милости!.. – полузадушенно просипел тот. – Все, что я говорил покупателям, – это что даже чистильщики не гнушаются моим товаром. Клянусь!
Свилось плетение, лицо лавочника стало безразличным.
– Кто-то расспрашивал, что за чистильщики у тебя бывают? – продолжал Фроди.
– Нет, господин.
– Кто-то расспрашивал про меня? Дескать, чернявый, курчавый, рослый?
– Нет, господин.
– Ты кому-то меня описывал?
– Нет, господин.
– Отпусти его, – сказал Эрик. – Он правда не знает.
Смотреть на лавочника было неприятно, и он перевел взгляд на пол. Медленно – тело словно одеревенело – нагнулся, подбирая упавшую книгу. В переплет впился осколок стекла. Попади такой в лицо, располосовал бы до кости, а то и кривым до конца жизни оставил. Эрик потянул стекло. Оно не подалось, пальцы дрожали, соскальзывали.
– В самом деле не знает.
Фроди распустил плетение. Лавочник недоуменно мотнул головой, уставившись на него, потом снова заскулил. Чистильщик выпустил его ворот.
Шарахнула дверь, пропуская влетевших стражников. Почему в этом городе они появляются только тогда, когда уже не нужны? Впрочем, в Солнечном стражи и вовсе не было. Или была, но Эрик на нее внимания не обращал? Припомнить не получалось. Он стиснул пальцы, и осколок наконец сдвинулся, оставив после себя глубокую дыру. Перелистал страницы – так и есть. Непоправимо испорчена. Жаль…
Фроди неторопливо развернулся к двери. Главный у стражников, не тот, которого Эрик видел ночью, скривился, глядя на застежку плаща, переливающуюся ярким живым огнем.
– Чистильщики… Сегодня что, все повально сдурели? В соседнем квартале…
Он осекся.
– Что в соседнем квартале? – спросил Фроди.
– Ничего, господин.
– И все-таки? – В пальцах блеснула серебряная монета.
– Какие-то болваны сцепились с гвардейцами в увольнительной.
Серебряк перекочевал из руки в руку.
– С гвардейцами? А была ли среди них девушка – такая высокая, рыжая?
– Целых две. Высокие и рыжие. Как и парни – других в ту дюжину не берут.
– И кто кого?
– А ты… вы как думаете, господин? Семеро одаренных, хоть и пьяных до изумления, и благородный с телохранителями без Дара?
Фроди усмехнулся:
– Если одна из девушек – та, о ком я думаю, Дар не помог бы и помощь остальных не понадобилась бы.
– Не знаю, что и о ком вы думаете, господин, но я нанимался в стражу, а не носильщиком трупов.
– В столице это одно и то же.
После паузы стражник спросил:
– Кто те, что лежат на улице, и что вы не поделили?
– Тот, кого двенадцать лет назад звали Хродриком Красавчиком. И его люди.
– Его и сейчас так зовут… звали. И вы, как и я, наверняка о нем наслышаны. – Стражник ругнулся, но осекся на полуслове. – Прошу прощения, господин.
– По мне, других слов он и не заслужил, – фыркнул Фроди. – А что до повода для ссоры, он никого не касается.
– Прошу прощения, господин, – повторил стражник. Перевел взгляд на лавочника. – Мастер, по уложению возмещать ущерб случайно пострадавшим в поединке одаренных должен проигравший… или его родичи. Но…
– Я разберусь, – сказал Фроди. – Ступайте. А то тела на улице напугают какую-нибудь добродетельную матрону.
Стражник перечить не стал, молча вышел, прикрыв за собой дверь. Эрик снова раскрыл книгу, провел пальцами по разрезу на странице. Читать можно. Он прижал том к груди, обхватив крест-накрест, точно защищая – или защищаясь, кто его разберет? Да когда же его трясти перестанет-то?!
Фроди снял с пояса кошелек, положил на прилавок.
– Прости за неудобство, мастер.
Сложил выбранные книги в сумку, как ни в чем не бывало мотнул головой Эрику: дескать, пойдем.
– Можешь одолжить немного? – попросил Фроди, когда они завернули за угол. – Дома верну. Тут рядом приличный трактир есть, завалимся и напьемся.
– Пить я не буду. А деньги есть, я же за книгами шел. Сколько тебе нужно?
– Ах да, на хлебе и воде. Но вряд ли Альмод мог знать, что такая ерунда случится. Да и не скажу я ему, сколько раз повторять.
– Не важно, скажешь ты ему или нет, я-то буду знать. – Эрик тоже не понимал, сколько раз нужно повторить одно и то же, чтобы от него отстали. Сменил тему. – А почему ты называешь ставку домом?
– Потому что другого у меня нет и не будет. Как и другой семьи. – Фроди помолчал. – Извини, совсем забыл. Спасибо, за мной должок.
– Нет. Ты спас мне жизнь, а я даже спасибо не сказал. И хватит об этом.
Фроди рассмеялся и хлопнул его по плечу:
– Уговорил, речистый. Пойдем… братишка. Тут рядом. Только, может, передумаешь? Это ж хуже нет, сидеть трезвехоньким и смотреть, как другие напиваются.
– Переживу как-нибудь. Зато будет кому тебя… – Эрик осекся, слово «домой» не ложилось на язык, хоть ты тресни. – Обратно доволочь.
Заодно и проверит, действительно ли оставаться трезвым рядом с пьяными так тяжко: ни разу не доводилось.
Они прошли квартал, снова завернули за угол, и тут Фроди остановился. Эрик, успев испугаться – не слишком ли много для одного дня? – проследил за его взглядом и, выдохнув, обмяк. Из двери под вывеской, с которой ухмылялся розовый поросенок, вместо вертела вздетый на сломанное копье, вывалились семеро кутил: пять парней и две девицы, все изрядно навеселе. Волосы всех оттенков рыжего, от темного янтаря до красной меди. Все здоровенные, при оружии, у одного на щеке свежая ярко-розовая полоса: явно затягивали плетением, чтобы шрама не осталось, не оскорблять же уродством взгляды высокопоставленных особ. Эрик не сказал бы, что пьяны прям-таки до изумления, как выразился стражник: на ногах держались вполне твердо, говорили громко, то и дело смеясь, но языки не заплетались.
Ингрид заметила их сразу и вмиг посерьезнела:
– Идите, я догоню.
– Не заблудишься? – хохотнула вторая девушка.
– Может, и заблужусь.
– Жаль, без тебя уже не то веселье, – сказал оцарапанный. Ингрид пожала плечами. – Если что, до вечера мы не разойдемся. А там… Не пропадай, в общем.
– Как получится.
Они обнялись по очереди, гвардейцы, болтая и пересмеиваясь, побрели прочь.
– Что случилось? – спросила Ингрид.
Эрик точно в первый раз увидел выжженую прядь в волосах Фроди, перепачканную одежду, ободранные о камень мостовой ладони. Впрочем, почему «точно», в первый раз и разглядел, до того не замечал, слишком уж занятый собственными переживаниями. И сам наверняка выглядит не лучше, одна окровавленная прореха в рукаве чего стоит.
– Почему эта огромная столица, так ее и разэтак, такая маленькая?! – Фроди попытался обойти Ингрид, но она придержала его за локоть.
– Я не отстану.
– На себя посмотри! Кто тому молодцу морду располосовал?
Ингрид чуть нахмурилась:
– Ревнивый муж. Не уходи от темы.
– Точно? Таких совпадений не бывает.
– Если ты все же расскажешь, что случилось, мне будет проще понять, бывает или нет.
Фроди вздохнул, выругался и все же рассказал. Эрик мимолетно подивился: неужели случившееся и вправду можно уложить в пару предложений, изрядно разбавленных непотребной бранью? А впрочем, сколько это длилось? Минуты две, от силы три. И в самом деле, было бы что рассказывать: не о том же, как кость под мечом хрустит, точно слежавшийся снег под ногами, или какой яркой кажется кровь на камнях мостовой?
– Кто? – спросила Ингрид.
– Давний знакомец.
– Это я поняла. Кто был настолько уверен в собственной безнаказанности?
Чистильщики не подлежат королевскому суду: нарушившего закон судит орден и карает по своему усмотрению, если сочтет нужным. Чистильщики неприкосновенны: того, кто первым поднимет на любого из них руку (защищаться не возбраняется), будет судить орден. Эрик только сейчас понял, что все происшедшее отдавало форменным безумием.
– Хродрик Красавчик.
– Вспомнил о тебе все-таки… – медленно произнесла Ингрид. Взяла Фроди под руку. – Пойдем.
– О, так ты с нами? – ухмыльнулся тот.
– В ставку. И молись, чтобы Альмода никуда не унесло и Первый узнал все это до того, как к нему придут за твоей головой.
– Договор…
– Творец милосердный, ты от Эрика наивностью заразился?!
Эрик мысленно хмыкнул, но счел за лучшее промолчать. И так уже сегодня много наговорил.
– Ладно, ему простительно, дерьма еще не нахлебался, но ты-то! – продолжала Ингрид. – Казна платит ордену долю. И что, по-твоему, сделает его величество, когда к нему явится рыдающая любовница и скажет, что чистильщик убил ее единоутробного брата? Сына Хильд Лисицы, что много лет верой и правдой служила престолу?
Фроди помрачнел:
– Хродрика не любили при дворе.
– Но до сих пор ночная кукушка была куда убедительней дневных. Ульрика очень любила брата. – Ингрид подождала, пока Фроди закончит ругаться. – Едва получив перстень, Хродрик вытащил ее из приюта, где она оказалась после смерти матери. Вырастил и представил ко двору. Да и сам государь ему очень благоволил еще до того, как сошелся с его сестрой. Что, по-твоему, он сделает, когда Ульрика скажет, что двенадцать лет назад ее несчастный брат едва избежал смерти от руки все того же злокозненного чистильщика?
Фроди снова выругался. Ингрид не останавливалась:
– И вместо справедливого наказания чистильщик снова на свободе? А почему? По чьему-то нелепому капризу? Или это заговор против людей, приближенных к престолу? Государь вспыльчив. И, думаешь, тот, кого прозвали Разумником, не сообразит, как обойти договор и чем пригрозить ордену?
Фроди в очередной раз выругался – длинно, бессвязно и тоскливо.
– Пойдем! – повторила Ингрид. – Или я тебя сама прибью, так хотя бы быстро получится.
На стук в дверь Альмод отозвался не сразу. Узнав, кто его потревожил, высунулся полуодетый; волосы встрепаны, взгляд рассеянный, блудливый. Зыркнул зло на Эрика:
– Что он еще натворил?
Эрик поймал себя на совершенно недостойном желании спрятаться за спину Фроди. Или Ингрид. Или обоих.
– Фроди убил Красавчика Хродрика, – сказала Ингрид.
Альмод мгновенно подобрался:
– Понял. Сейчас.
Вернулся почти сразу же, Эрик едва успел бы за это время дублет зашнуровать, не то что причесаться. Мотнул головой, приказывая следовать за собой. И Первый впустил их почти мгновенно – кажется, и полминуты не прошло. Выглядел он куда лучше, чем неделю назад: болезненная худоба, конечно, не исчезла, но круги под глазами разгладились, да и на щеках появилось какое-то подобие румянца – не лихорадочные красные пятна, а нормальный, здоровый цвет. Видимо, Альмод тогда не ограничился тем, что выжег разъедающую мозг дрянь, а может, еще кто потом подплетал. Эрик выкинул эти мысли из головы: не до того сейчас.
Фроди изложил, как было дело, – так же коротко, как на улице, даже, кажется, теми же словами, за вычетом брани. Первый побарабанил пальцами по столу.
– А я говорил тебе тогда, что эта история наделала слишком много шума и когда-нибудь снова всплывет… Как и положено дерьму.
– А я говорил тогда и говорю сейчас, что все равно не пожалею, – отозвался Альмод. – Что сделано, то сделано. Теперь тебе решать.
Первый перевел взгляд на Фроди:
– Ты был там один?
– Один я пятерых не одолел бы.
– Кто еще?
– Я, господин, – подал голос Эрик.
– Все было так, как он рассказывает? Кто начал первым?
Эрик помедлил, прикрыл глаза, припоминая. Вот, звеня, сыплется стекло, осколок чиркает по руке… Порез заныл снова, так и не затянул, забыл. Вылетает свинцовый переплет – этакая тяжесть, как никого не пришибло?.. Фроди успевает перехватить, отшвырнуть в сторону. Если бы первый удар был его, полетело бы наружу… Или…
– Тот, в золоте, – ответил он наконец.
– Какая разница кто, – вмешался Альмод. – Хродрик впятером шел явно не для того, чтобы вспомнить молодость да простить былые обиды.
– Не лезь! – оборвал Первый. Снова повернулся к Эрику. – А чего думал так долго?
– Все случилось слишком быстро, вспоминал и разбирался.
– Или размышлял, стоит ли его прикрывать?
Эрик вспыхнул:
– В прошлый раз вы едва не назвали меня трусом, теперь – лжецом?! – Первый молчал, продолжая пристально смотреть на него. – Я могу ошибаться, господин. Но я не лгу. Хотите – подчините разум и спросите еще раз, сопротивляться не стану.
– Разум чистильщика подчинить невозможно.
Вот как? Выходит, Альмод все же не соврал, а сам он зря тратил время и силы, разрывая то плетение. Надо было не обращать внимания и бить самому.
Первый снова побарабанил пальцами по столу:
– Альмод, помнится, я собирался писать Лейву, да так и не удосужился, вылетело из головы. А побудьте-ка вы гонцами! Да и, думается мне, сам автор плетения убедительней объяснит, почему оно теперь принадлежит ордену и нечего о нем даже вспоминать.
– А… там другие профессора были… – растерялся Эрик.
– Можешь и им объяснить. Десять дней на почтовых туда, недельку там проболтаетесь – как раз чтобы всем все объяснить подробно и обстоятельно. Десять дней обратно, а то, может, еще и Зов догонит… А там, глядишь, и подуспокоится… Да и я сложа руки сидеть не буду.
– Ульрика вряд ли успокоится, – встрял Фроди.
– А об этом ты должен был подумать двенадцать лет назад! – рявкнул Первый. – Потому что я на месте Красавчика отыскал бы тебя еще на каторге. За троих друзей.
– Я бы хотел сказать, что раскаиваюсь. Или что искупил… Но… Ни то ни другое… господин. Простите.
– А то я не понял. Будь ты один, я бы тебя им отдал.
Альмод напрягся:
– Через мой труп.
– И мой.
– Я тоже против, господин, – сказал Эрик.
Первый усмехнулся:
– Чтобы через полчаса никого из вас не было в городе! А его величество – человек разумный… когда поостынет. Вон!
Альмод задержался в дверях:
– Я спрашивал про образец…
– На месте. Так что марш отсюда.
– Сходил на премьеру! – ругнулся командир, едва за ним закрылась дверь. – Спасибо, удружили.
– Парня не трогай, ему деваться некуда было.
– Да я б ему сам голову открутил, если бы тебя убивали, а он пальцем не шелохнул. – Альмод вздохнул. – Ладно, Первый шутить не любит… Через четверть часа внизу.
В комнате по-прежнему никого не было. Эрик на миг задумался, не оставить ли записку, потом решил: незачем. Вернется – расскажет, а пока пусть Кнуд думает, что их сорвали на очередной Зов, так оно лучше будет. Тем более что и времени на пространные объяснения особо нет: Эрик едва успел сбросить окровавленную одежду и облачиться в чистое. Дублет и рубаху с прорванным рукавом пришлось оставить на крышке сундука, чтобы другие вещи не перепачкали. Вернется – отстирает и отдаст зашивать. Или закажет новое.
Когда он спустился, там уже был Фроди: говорил о чем-то с Тирой, накинув плетение, заглушающее голоса. Эрик подумал, что стоило бы научиться читать по губам, но сам устыдился этой мысли. Если тебе дали понять, что разговор для твоих ушей не предназначен, любопытствовать не нужно. Успел заметить, прежде чем отвернулся, как отрешенно улыбается Тира и сосредоточенно хмурится Фроди: что бы ни говорила пророчица, ему это явно не нравилось.
Спустилась по лестнице Ингрид, молча встала рядом. Эрик коснулся ее руки:
– Извини за утреннее. Я был неправ.
Она взглянула в глаза, улыбнулась:
– Забыли.
Эрик улыбнулся в ответ.
Их командир появился последним. Он приобнял Фроди и Тиру за плечи:
– О ком сплетничаете?
– О тебе, конечно, – ухмыльнулся Фроди, отходя к остальным.
Альмод поцеловал женщину, замер, коснувшись лбом лба. Прошептал еле слышно:
– Постараюсь.
Она едва заметно улыбнулась и отстранилась, глядя на него, словно собиралась насмотреться на всю оставшуюся жизнь.
– Что-то не так? – спросил он.
– Все так. – Тира коснулась пальцами его щеки. – Постарайся.
Альмод кивнул, разрывая объятия. Повернулся к остальным.
– Погнали.

18

Едва они все вчетвером устроились в повозке, Альмод подался вперед.
– А теперь все с самого начала и подробно. Эрик, давай ты. Кто на кого как посмотрел и кто кому что сказал.
На память Эрик никогда не жаловался, но даже подробное изложение заняло не больше пяти минут. Может быть, и меньше.
– Ему сказали, значит… – Командир потер лоб. – Фроди, кто мог знать, что ты собираешься в лавку именно сегодня?
– Да кто угодно. Я говорил с Ингрид в харчевне, не орал, конечно, на весь зал, но и не секретничал.
– Было еще кое-что, – подала голос девушка. – Не думаю, что есть связь, скорее совпадение, но… Словом, сам решай. Когда мы с ребятами из Рыжей дюжины сели обмывать первенца Гюнтера, в таверну явился Свен Косматый. И потребовал поединка, обвинив Гюнтера в покушении на честь его жены.
Альмод присвистнул:
– Как у человека может быть столь много денег и столь мало ума?!
– Свой поединок он получил. Гюнтер лучше меня.
Альмод кивнул:
– Да, я его помню, присматривался.
– Гюнтер утверждал, что на чужую жену не заглядывался. Но поговаривали, будто у Косматого дурной нрав и тяжелая рука, так что…
– Так что счастливая жена, то есть безутешная вдова, могла заведомо направить гнев мужа не туда, – усмехнулся Альмод. – И такое решение напрашивается.
– Я тоже так думаю. Конечно, будь я на ее месте…
– Будь ты на ее месте – зарубила бы, едва он попытался бы поднять руку… и умерла, закопанная в землю по горло. Так что давай порадуемся, что каждая из вас на своем собственном месте. – Он помолчал. – Тебя он не пробовал задеть?
Ингрид усмехнулась:
– Пробовал. Но, когда я его вызвала, поджал хвост. Он, видите ли, не дерется с женщинами.
Альмод хмыкнул:
– Да, если бы метили в тебя, отговариваться бы не стал. Ты права, похоже, действительно совпадение. – Он снова потер лоб. – Ерунда какая-то выходит. Я думал, начинаю понимать, что творится… очень не хотел верить, правда. Но то, что случилось сегодня… не подходит. Может, оно и к лучшему.
– Что ты думал? – поинтересовался Фроди.
– Так, глупость. Что, кажется, перешел кое-кому дорогу, сам того не желая. Но тогда нет смысла убивать тебя.
– Нет смысла, или ты не хочешь видеть в этом смысл? – спросила Ингрид.
– Нет смысла. Впрочем… – Альмод чуть помедлил. – Нет.
– Тогда получается, что ты действительно ошибся и копают не под тебя, а под Фроди? Три Зова за три недели могли убить любого из нас, а то и всех четверых. Образец Фроди у тебя, добыть его нельзя, поэтому понадобился твой. Подержать нас подальше от столицы, измотать, пока однажды не ошибемся… А когда стало ясно, что не вышло, Хродрик ударил в открытую. Или это вовсе был не он, а кто-то из родичей тех…
– Среди наших нет родичей тех троих, – сказал Фроди.
– А ты проверял?
Фроди мотнул головой.
– Да и не обязательно это кто-то из наших, – продолжала Ингрид. – Слуги выходят в город, а контроль над разумом следов не оставляет. Тем более их не оставляет подкуп.
Альмод откинулся на спинку, прикрыл глаза.
– Этот вариант нравится мне больше. Намного больше.
– По-моему, вы оба видите заговоры там, где их нет, – заметил Фроди. – Я ведь особо и не скрывался, только имя сменил да бороду отрастил. И в лавку эту захаживал часто. Могли и узнать, а узнав, решить, что Красавчик отблагодарит, если ему рассказать. Тот поставил оборванцев караулить, и однажды капкан захлопнулся. Вот и все. Первый прав: когда-нибудь это должно было всплыть.
– Может быть, и так, – произнес командир, не открывая глаз. – Разберемся рано или поздно. А сейчас я больше не хочу думать, а хочу спать. Хватит об этом.
– А ночью что делал? – поддел его Фроди.
Отвечать Альмод не стал.

Эрик дремать не хотел, пусть и не довелось выспаться как следует. Он хотел смотреть по сторонам, разглядывая окрестности столицы. Но через пару дней стало ясно: смотреть особо не на что. Поля, одни уже зеленые от озимых, другие – с едва проклюнувшимися всходами; деревни, иногда блеснет река где-то у горизонта.
Темы для разговора тоже исчерпались довольно быстро: все равно ничего не происходило. Перегон, пересесть из одной повозки в другую, прихватив немудреные пожитки, снова трястись; а сплетничать, перемывая за глаза чужие кости, похоже, в этой компании никто не любил. Странно: когда они ехали в столицу, Эрик не скучал. Впрочем, он тогда был слишком занят, оплакивая собственную загубленную жизнь и расставание с Марой.
Он невольно коснулся рукой кошеля, где лежало единственное пришедшее от нее письмо. Десять дней пути почтой. Наверное, она уже получила ответ. А может, и написала еще. Йоран писал чаще, не дожидаясь ответа. Сдал «превыше ожидаемого». Уехал куда-то в глушь, где добывали железо. Когда доберется – не знает, но если что, пока можно писать на почтовую станцию того городка. Остальные тоже разъехались кто куда. Наверное, так и должно быть: все взрослеют, разъезжаются, и остаются только письма и, возможно, редкие встречи. По дороге из Солнечного Эрик старался об этом не думать, иначе сразу накрывало беспросветной тоской.
А сейчас – то ли смирился, то ли привык – грустить не хотелось, но было ужасно скучно. Он попробовал читать, но через пять минут едва не вывернул обед через борт повозки, слишком уж скакали буквы. Так что только и оставалось, что таращиться по сторонам. Правда, на четвертый, кажется, день пути, Эрик умудрился подкинуть остальным повод позубоскалить. Кругом тянулся лес, солнце, мелькая в макушках деревьев, слепило глаза, так что пришлось прикрыть веки, чтобы не заболела голова. Мерная тряска убаюкивала, и он сам не понял, как провалился в сон. А проснувшись, обнаружил, что прикорнул на плече Ингрид, обняв ее за талию.
Как это выглядело со стороны, даже представлять себе не хотелось. Он попытался извиниться, стараясь не думать о том, что щеки горят свинцовой тяжестью и все нужные слова почему-то напрочь вылетели из головы, но вышло еще хуже. Ингрид, широко улыбнувшись, заверила, что вовсе не против, особенно если Эрик как-нибудь вернет любезность: дорога-то долгая, а от тряски на самом деле в сон клонит. Фроди, осклабившись, предложил в следующий раз моститься не на плече, а чуть пониже, мол помягче будет, а когда Эрик оскорбленно заявил, что вообще не имел в виду ничего этакого, расхохотался.
Эрик припомнил тот вечер, когда Фроди волок его, уже почти лыка не вяжущего, в комнату, и покраснел еще сильнее, забившись в угол повозки. Альмод открыл один глаз – почти все время в дороге он дремал или делал вид, что дремлет; вовсе не таким он был, когда ехали в столицу, – и заявил, что готов держать пари: эти двое будут еще месяц ходить друг вокруг друга кругами, прежде чем хотя бы поцелуются. Теперь покраснела и Ингрид, а Фроди расхохотался еще сильнее. Эрик счел за лучшее прикусить язык и отсиживаться в углу повозки все оставшиеся дни. Это не особо помогло, остальные быстро все поняли и начали зубоскалить еще пуще.
Он никогда за словом в карман не лез, но Фроди, а командир и подавно были куда опытнее в таких перепалках и разбили его наголову. Впрочем, лучше уж подтрунивать друг над другом, чем всю дорогу молчать, глядя в разные стороны. Но, надо сказать, к концу пути Эрик почти начал понимать Ульвара, который, возвращаясь в ставку, первые дни почти ни с кем не разговаривал, даже в харчевне отсаживаясь подальше от остальных, а все свободное время проводил в собственной комнате – благо по праву командира не делил ее ни с кем. И когда повозка въехала в Солнечный, Эрик поначалу обрадовался.
Он любил Солнечный. Его восхищали строгие и чистые линии башни университета, которые первыми выросли над горизонтом, когда повозка приблизилась к городку. Издалека они казались зеленоватыми, но вблизи становилось заметно, что от подножия до шпиля стены увиты плющом, не оставившим на виду ни кусочка серого скучного камня. Эрику нравились разномастные амбары, сараи и прочие строения, теснившиеся вокруг башни. В них всегда можно было найти место, чтобы побыть одному, когда не хотелось никого видеть, или, наоборот, чтобы остаться с кем-то наедине и знать, что не потревожат. А еще, когда не получалось сбежать из башни, не привлекая ненужного внимания, в этом лабиринте было легко прятаться от сторожей – чтобы потом, прокравшись в спальню, притвориться, словно провел всю ночь в собственной постели.
Эрик только сейчас понял, что это было частью своего рода негласного договора между профессорами и школярами: одни делали вид, что не замечают шалостей, если они безобидны и безопасны, другие не выходили за границы… как правило. Был ведь парень, утонувший во время ледохода. Была та злая шутка, стоившая ему половины волос, а шутнику – свободы. А может, и жизни, подумалось ему внезапно. Открытого суда ведь так и не проводили. А случаются ли они вообще, или профессора предпочитают держать такие вещи в тайне, чтобы не порочить доброе имя университета? Наверное, Фроди мог бы ответить, но праздное любопытство не стоило того, чтобы вспоминать историю многолетней давности.
Стоила ли того школярская вольница? И многое ли изменилось бы, если бы, как в столице, секли за малейшую провинность? Ведь, по словам Кнуда, и там школяры точно так же сбегали с занятий, а их шалости далеко не всегда оставались безобидными. Ответа, пожалуй, не было, и Эрик малодушно порадовался, что ему не довелось и уже наверняка не доведется возиться с недорослями.
Народа в башне, казалось, стало меньше. На самом деле на смену разъехавшимся выпускникам пришли первогодки, но малыши сливались для Эрика в шумную и бестолковую толпу, в которой одного от другого не отличишь. Профессора, попавшиеся в коридорах, приветствовали подчеркнуто вежливо, старые приятели опасливо косились на его плащ и шагавшего рядом Альмода – Ингрид и Фроди остались на станции.
Эрика словно холодной водой окатило, когда парень, с которым восемь лет спали на соседних койках, обмениваясь секретами под страшные клятвы никогда и никому не рассказывать, в ответ на его радостный вопль – надо же, успел соскучиться! – вежливо поклонился, как и положено младшему перед старшим, и, при первом же удобном поводе свернув беседу, поспешил прочь. Эрик застыл, глядя ему вслед. Очнулся, только когда тронули за плечо. Отмер, встретившись взглядом с Альмодом. Тот усмехнулся. Не ехидно, вопреки обычному, а как-то очень невесело.
Они оба оказались здесь чужими. Может быть, так оно и надо – в конце концов, выросшие дети всегда покидают родительский дом. Но настроение все же испортилось, а при виде показного радушия Лейва, который принял их в своем кабинете, предложив кресла, и вовсе захотелось встать и уйти. Он предвкушал эту встречу и был рад снова видеть наставника, но раньше в голосе профессора не чувствовалось столько фальши. Или Эрик просто ее не замечал? Он от души порадовался, что начало разговора взял на себя Альмод.
– Вот, значит, как, – произнес профессор, выслушав его. – Не ожидал…
– В самом деле? – светским тоном поинтересовался чистильщик. – С вашими знаниями и опытом не ожидали, что орден не захочет упустить настолько полезное плетение?
– Не ожидал, что за ним явитесь именно вы. Вы оба должны понимать, что оно может спасти десятки жизней.
– Как сказать… Спасти десятки жизней – или уничтожить сотни, если переиначить его в боевое. Поэтому орден предъявляет на него право. – Альмод ухмыльнулся. – Держу пари, вы уже подготовили речь для осеннего съезда. Увы, прозвучать ей не суждено. Поторопились, случается. Мои соболезнования.
Очень хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь землю от стыда… Профессор всегда был добр к нему… обычно говорят, «как родной отец», но от отца Эрик не видел ничего, кроме ругани и оплеух, а родного и вовсе не знал. И то, как сейчас разговаривал Альмод с наставником… Так нельзя. Он уже открыл рот, чтобы вмешаться, но профессор успел первым.
– Я не узнаю вас. Тебя, Альмод. И тебя, Эрик. Неужели орден настолько меняет людей? Я помню умных и добрых мальчишек…
Альмод расхохотался так, что наставник вздрогнул:
– Один из этих мальчишек умер много лет назад, и не стоит тревожить его память. Что до мужчины, в которого вырос второй… Он действительно умен. Поэтому, собравшись играть на его искренней к вам привязанности и пробуждать чувство вины… – Чистильщик снова усмехнулся. – Вам следовало бы быть тоньше.
Почему так бывает? Недостойно ведет себя кто-то другой, а стыдно тебе самому? Эрик снова открыл рот, на сей раз для извинений, и опять наставник его опередил.
– Тогда и тебе стоит тоньше притворяться, будто заботишься о чьих-то там жизнях.
– Ну почему же? Я действительно никогда бы не хотел увидеть, как это плетение накинут на строй… пусть даже врагов.
Подопытные крысы под его действием превращались в иссохшие мумии за несколько секунд. Человеку, наверное, понадобится… Эрик против воли начал рассчитывать и тут же оборвал себя. Он тоже не хотел бы увидеть, как это плетение опускается на строй… Особенно если несколько одаренных будут действовать достаточно слаженно, чтобы накрыть приличную площадь.
– А еще оно уже спасло жизнь двух моих братьев по ордену… которых я очень ценю. И, возможно, уже не только двух. Поэтому я настаиваю – орден настаивает…
– Орден намерен прибрать его к рукам, – вежливо улыбнулся Лейв. – Чистильщики всегда многое себе позволяли, но вот так явиться и отобрать авторское плетение у его создателя…
Эрик на миг лишился дара речи.
– Насколько я помню, представили это плетение не вы, – сказал Альмод.
– Конечно: таланты надо поощрять. Но вы всерьез поверили в то, что школяр, пусть даже выпускник, способен сам создать нечто настолько неординарное… – Профессор перевел взгляд на Эрика. – Или ты считаешь, что выстроил бы его сам, без моих подсказок?
Альмод усмехнулся, хлопнув Эрика по колену:
– А что я тебе говорил? Нет, надо было тогда все-таки поспорить.
Эрик улыбнулся так же холодно и фальшиво, как и остальные в кабинете:
– Благодарю за урок, профессор Лейв. Иногда стоит принять яд из рук любящего наставника, чтобы потом уметь распознать его в руках врага. – Очень хотелось провалиться сквозь землю. Дурак наивный. – Что до плетения… Возможно, я действительно переоценил собственные заслуги, но это ничего не меняет. Теперь оно принадлежит ордену – я тоже на этом настаиваю.
– Думаю, не стоит напоминать, что по договору разглашение тайн ордена человеком, к нему не принадлежащим, приравнивается к измене его величеству, – снова подал голос Альмод. – Полагаю, вы сможете донести это до остальных профессоров, присутствовавших на защите.
– До коллег – несомненно, но ученики разъехались…
– Судя по тому, что я успел увидеть, едва ли кто-то из них сумеет повторить это плетение без записей. Разве что та девочка, Мара. Как у нее дела, к слову?
– Обещает стать хорошим учителем, похоже, профессорская диссертация не за горами.
– Рад за нее. – Эрик поднялся. – Прошу прощения, господа, полагаю, дальнейшая беседа обойдется без меня.
– Думаю, едва ли нам есть что еще обсуждать, – произнес Альмод. – Благодарю за теплый прием, профессор. – Он сунул руку в кошель и бросил в руки профессору бусину. – Помнится, я обещал вам дохлую тварь для изучения. Делайте с ней все, что заблагорассудится.
Прощальный поклон был издевательски безукоризненным. До лестницы, ведущей вниз, они дошли в полном молчании.
– Если ты скажешь, что предупреждал… – Эрик криво улыбнулся. – Укушу.
– Кусай. – Альмод подставил предплечье. – Но я…
Эрик зарычал. Командир рассмеялся:
– Пойдем, больше нам здесь нечего делать.
– Я хотел бы увидеть кое-кого.
– Ты так ничего и не понял? Забудь. И больше ни к кому не привязывайся.
Эрик упрямо набычился. Повторил:
– Я хотел бы…
– Хочешь снова сплясать на граблях – валяй. Думаю, в полчаса уложишься. Подожду пока в той таверне, где мы в первый раз встретились… Впрочем, другой тут и нет.
Вообще-то была еще одна – на станции, где они остановились. Хотя какая разница.
– Надеюсь, не уложусь.
– Спорим?
Ответа Альмод дожидаться не стал, побежал вниз по лестнице. Эрик мотнул головой и направился вверх, перепрыгивая через ступеньку.
Дежурные на этаже, где жили девчонки, посмотрели на него недоуменно и сказали, что у Мары – учительницы Мары – своя комната. Эрик мысленно хлопнул себя по лбу: мог бы и сообразить! На учительский этаж не пускали никого, дверь закрывалась на замок из небесного железа. Такой не возьмешь плетением, только ключом. Значит, надо найти учителя, который сегодня присматривает за порядком.
Дежурным оказался профессор Стейн. Эрику он вроде бы обрадовался – или сделал вид? Сам Эрик уже не знал, чему верить. Услышав вопрос о Маре, профессор смутился – или снова показалось? – и сказал, что у нее сегодня занятий нет, поэтому она где-то гуляет. Эрик разочарованно вздохнул: гулять Мара могла долго, а бегать искать по всему Солнечному и окрестностям…
Впрочем, Первый велел проторчать здесь неделю… целую неделю! Он улыбнулся: ради этого можно и подождать. Наверное, лучше не тянуть до завтра, а наведаться вечером, не до утра же она намерена гулять. Пустят ли его вечером в университет? Куда денутся, не станут же спорить с чистильщиком.
Впрочем, можно поступить и проще. Не спрашивать ни у кого разрешения и не портить репутацию Маре – одно дело, когда два школяра целуются посреди улицы, совсем другое, когда в комнату преподавателя на ночь глядя заваливается чистильщик. Залезть на балкон, и вся недолга. Точно так же, как они по ночам удирали из спален по плющу. Высоковато, но возможно. Главное, не перепутать балконы…
Найти служанку, что убирала в комнатах преподавателей, оказалось делом пяти минут. Еще пять минут понадобилось, чтобы выведать, где именно сейчас живет Мара. Сразу от входа повернуться вот так (налево – перевел для себя Эрик), первая комната – профессора Сигрун, потом профессора Рагни, а потом преподавательницы Мары. А уж сопоставить мысленный план башни с выходящими наружу окнами и вовсе труда не составило.
Альмод, дожидавшийся его в таверне, не стал ни расспрашивать, ни насмехаться, несмотря на то что в полчаса Эрик действительно уложился. И вечером, когда он собрался «прогуляться немного перед сном», командир лишь на миг оторвал взгляд от игральной доски и ухмыльнулся так, что Эрику захотелось от души съездить ему по морде. Ингрид не заметила или сделала вид, что не заметила, его ухода. Она была занята игрой, и партия складывалась не в ее пользу. Фроди дремал, накрыв лицо книгой. Так что никто ничего не сказал.
Взобраться на балкон оказалось несложно, многолетние заросли плюща удержали бы и единорога. Из-за стекол пробивался свет – значит, Мара была у себя. Эрик плетением отодвинул засов, предвкушая, как она удивится.
Она не удивилась. Она вообще не обратила на него внимания.
Надо было развернуться и уйти тем же путем, что и пришел, но Эрик так и стоял столбом, глядя, как Мара увлеченно целуется с другим, сидя у него на коленях, как его руки скользят по бедрам под юбкой, задирая ее все выше.
Надо было развернуться и уйти, только ноги словно примерзли к полу. Впрочем, на что он надеялся? От чистильщиков не возвращаются. И все же надеялся, дурак. Надеялся, что его не забудут слишком уж скоро.
Он втянул воздух сквозь зубы – грудь словно сдавило обручем. Заставил себя шевельнуться. Мужчина наконец заметил движение. Замер, через плечо Мары глядя на гостя, будто на ожившего покойника. В следующий миг обернулась и Мара. Вскрикнула, вскочила. И, наблюдая, как с ее лица сползает краска, Эрик ощутил нечто вроде злорадного удовлетворения.
В следующий миг он узнал мужчину. Два года назад приехавший из столицы профессор Вагни сменил профессора-травника, ушедшего на покой. Мара смеялась, рассказывая: мол, половина девчонок сон потеряли, а он словно не замечает, только дверь в кабинет всегда нараспашку. Даже начали поговаривать, что вовсе не девчонки интересуют нового учителя.
Месяца же не прошло!
Эрик ожидал, что Вагни тоже вскочит, попытается заслонить Мару, что-то сделать, сказать. Что угодно, чтобы дать ему повод. Дар у профессора-травника был совсем слабый, Эрик стер бы его в порошок еще до посвящения. Но тот лишь отодвинулся на кровати, словно пытаясь заползти за юбки Мары.
Эрик шагнул ближе, оглядывая обоих.
– Ты, – сказал он, в упор уставившись на профессора. – Брысь отсюда!
Вагни часто закивал, суетливо оправляя одежду. Засеменил к двери. Мара уставилась на него неверящим взглядом. Эрик горько усмехнулся. Вот так вот…
– Неужели получше не могла найти, чтобы в трофеи записать? – спросил он нарочито громко.
Открылась дверь.
– Позовешь кого-нибудь – доберусь и убью! – бросил он. Успел заметить, как ссутулились плечи Вагни, прежде чем закрылась дверь. Снова повернулся к Маре.
– Эрик, не надо… – выдохнула она.
Еще шаг. Эрик сам не знал, как собирается поступить. Сделать так, чтобы ей было так же больно, как ему сейчас? Или просто – еще два шага, объятия, которые могут быть и жесткими, склониться к губам, подмять под себя и получить то, что до сих пор снилось ночами? Она не закричит и сопротивляться не будет. Да даже если будет, толку-то… Так просто.
Она попятилась, упершись в стену. Шаг, еще один.
– Ты сказал: «Будь счастлива»… – прошептала Мара.
Эрик усмехнулся, приподнимая ей подбородок. Наклонился, почти касаясь губами губ.
– А ты такая послушная девочка? С каких пор? И как долго ею будешь?
Она застыла, глядя снизу вверх. Эрик заглянул в глаза, в которых плескался самый настоящий ужас. Мара испугалась его. Его, который за все время ни разу ее не обидел.
Его, который минуту назад всерьез размышлял, что сопротивляться она не будет. Неужели за неполный месяц среди чистильщиков он и сам превратился в чудовище?
Эрик выпрямился, криво улыбнувшись:
– Не бойся. Не трону. Ни тебя, ни… этого.
Он отступил на шаг. Вытащил из-за пазухи ее письмо, разорвал, все так же глядя в глаза. Губы Мары дрогнули. Эрик отстегнул от пояса кошель, ее подарок. Взял за руку – девушка вздрогнула от прикосновения, – вложил в ладонь увесистую мошну, заставив сжать пальцы.
– Прощай.
Пять шагов до балкона, и сигануть через перила. Он снова усмехнулся при этой мысли. Пора бы уже взрослеть, наверное, а не пытаться убежать на тот свет всякий раз, когда кажется, что мир рассыпался вдребезги. Пережил тогда. Переживет и сейчас. Всего-то – снова научиться дышать.
Он ждал, что за дверью окажется Вагни, а то и с подмогой. Нет, драться бы не стал, он же обещал Маре не трогать этого, а сражаться с профессорами, которые его вырастили, и вовсе последнее дело. Рвал бы плетения, усыплял, может, еще бы что придумал. Невозможно же поверить. что Вагни просто ушел, оставив ту, кого считал своей женщиной, на милость разъяренного чистильщика. Но никто так и не появился. Только изумленно таращились попадавшиеся на лестницах школяры.

Он не слишком понял, как оказался на станции, как поднялся в комнату.
– Нагулялся? – усмехнулся Альмод. – Я ставил на месяц. Ошибся, шустра оказалась девчонка.
Эрик не повернул головы в его сторону. Вытряхнул на кровать сумку, раскрыл книгу. Сухо хрустнула, ломаясь, резная закладка слоновой кости. Хорошо, что у него не осталось подарков от Лейва. Снова шагнул к двери.
Альмод прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Эрик встретился с ним взглядом.
– Выпусти. Хочу побыть один. – Тот помедлил, и Эрик добавил: – Не бойся, не сбегу и не… – Он хмыкнул. – Много чести.
Он и вправду хотел побыть один, но вскоре стало ясно, что деваться в Солнечном некуда. Не было здесь места, не навевавшего воспоминания. Вот под этой вербой они поцеловались в первый раз – тогда, как и сейчас, на ветках висели пушистые сережки. Только тогда сквозь ветви слепили глаза солнечные блики, а сейчас едва просвечивал месяц. А вон на той поляне Лейв учил первогодков обращаться с огнем так, чтобы не навредить ни себе, ни другим. Вон тот сеновал… роща… река…
Ему не осталось здесь места, и ничего с этим не поделать.
Когда Эрик вернулся, на резных перильцах крыльца, разглядывая звезды, сидела Ингрид. Когда он шагнул на ступеньки, зажгла светлячок.
– Разомнемся?
Эрик поколебался. Шевелиться, тем более махать мечом, не хотелось совершенно. Хотелось рухнуть лицом в подушку и увлеченно, вдохновенно жалеть себя, несчастного, всеми преданного, никому не нужного…
Так ли уж никому?
Он поднялся на крыльцо.
– Давай.
Но, вместо того чтобы отойти в сторону, шагнул ближе как раз тогда, когда Ингрид спрыгнула с перил. Заставить потерять равновесие и пошатнуться, подхватить за талию, вроде бы поддерживая, наклониться к губам, а дальше – как получится… В конце концов, ее намеки были более чем откровенными. Только все пошло не так с самого начала. Отшатываться девушка и не собиралась. Ладони жестко легли на грудь, отталкивая, так что это он едва не потерял равновесие, вынужденный отступить. Хорошо хоть мимо ступеньки не промахнулся, а то бы точно полетел кубарем.
– Ты мне нравишься, – сказала Ингрид. – Очень нравишься. Но сейчас ты хотел не меня, а забыть ее. Поэтому – нет.
Эрик отступил еще на шаг, невесело рассмеялся.
– Удивительно, насколько всем есть дело до… – Осекся. – Прости. И спасибо.
Смотреть ей в глаза оказалось трудно, но и отводить взгляд не годилось. И он действительно был благодарен, что ей хватило мудрости на них обоих. Наутро объяснение вышло бы очень неловким.
Девушка едва заметно кивнула:
– Предложение размяться еще в силе. Пока окончательно не стемнело.
– Спасибо, – повторил он. – Давай.
Это куда полезнее, чем жалеть себя. А вот Ингрид жалеть его не стала – после того, как клинок второй раз остановился на волоске от шеи, Эрику пришлось выкинуть из головы все горестные мысли и защищаться изо всех сил. До тех пор пока из дверей не высунулся Фроди и не загнал их спать. Уснуть, правда, все равно удалось не сразу – но все же удалось.
Чтобы ни свет ни заря проснуться от ругани Альмода, велевшего собираться немедленно. Как и хотел Первый, их все-таки застиг Зов.

19

В этом мире солнце казалось солнцем, небо – небом. Зеленые холмы до самого горизонта, запах молодой, еще не прибитой пылью и не выжженой солнцем травы. И стремительные крылатые тени, при виде которых Альмод присвистнул:
– Ну надо же! А я думал, командир тогда все-таки приврал.
Эрик тоже поднял голову, разглядывая змеиное искрящееся на солнце тело, огромные перепончатые крылья – жаль, далеко, толком не увидишь. Но в следующий миг Альмод рявкнул: «Бегом!» – и пришлось бежать. Он был прав, этакое создание снесет проход, даже не заметив, и – в лучшем случае! – они останутся тут до конца жизни, наверняка короткой: надо же драконам что-то есть. Но почему, почему каждый раз приходится убегать, так и не успев толком разглядеть самое интересное?!
Командир как в воду глядел: тварь молнией метнулась вниз, и они едва проскочили сквозь облако. Эрик не удержался – оглянулся. Никогда не повторяется. Все-таки жаль.
Уже знакомо затрепетала ткань бытия. Альмод вскинулся:
– Ко мне, быстро!
Развернул плетение пологом над головами – и все же Эрик едва не шарахнулся, когда стеклянные капли, уже безвредные, посыпались на плечи чудовищным дождем. Глянул в небо, туда, где в невероятной выси разверзся прорыв, – не дотянуться, не перекрыть. Ингрид подхватила под локоть поскользнувшегося на дохлой твари Фроди, очертила барьер вокруг них четверых – вовремя. Упавшие с огромной высоты твари отскакивали от земли, разлетаясь во все стороны, норовили ударить по ногам.
Альмод огляделся:
– Туда! Фроди, жги!
Полыхнула огненная стена, расчищая путь. Они сдвинулись следом за пламенем, втаптывая в землю трупы тварей. Хорошо, что основной удар приняла на себя трава и земля не везде оплавилась, а то катались бы не хуже, чем по льду.
– Оживет, задницей чую, – сказал Альмод.
– Типун тебе…
Стена огня опала, чтобы через миг подняться снова.
– Эрик, смени его. Ингрид, держишь?
– Да.
– Хорошо.
Жечь тварей в самом деле было труднее, чем развернуть плетение и ждать, когда те сдохнут сами. Но как его развернешь, когда они повсюду? Даже если вчетвером одновременно, всех не перехватишь.
– Кажется, я знаю, что сказала Тира. – Голос Альмода прозвучал так, словно они болтали за игральной доской.
Фроди промолчал.
– Видение или предчувствие? – настаивал командир.
– Отстань!
– Не отстану. Видение или предчувствие?
– Заткнись, а то я сам тебя пришибу, чтобы сбылось!
Альмод расхохотался:
– Попался! Так видение или предчувствие? И смени Эрика. Ингрид?
– Держу.
– Пришибу.
– Когда-нибудь все равно придется, – сказал Альмод. Поймал озадаченный взгляд Эрика и пояснил: – Бдящий прорицатель чует только командира. Если тот мертв – значит, нужно посылать подмогу. До того, как бы плохо ни шли дела, об этом не узнают.
– Заткнись уже, а?! – рыкнул Фроди. – Хватит каркать.
– Не вяжется, – произнес Эрик. – Командир может сбежать – все мы люди. Может валяться без сознания где-нибудь вне досягаемости тварей, может напиться до беспамятства… Будут ждать, пока сожрут все окрестности и вести докатятся до столицы своим чередом?
Альмод хмыкнул:
– Пророки говорят, что твари в каком-то смысле сжирают само бытие… Тира пыталась объяснить – проще, наверное, описать червю радугу. В общем, заметят – когда они начнут жрать все подряд. Но…
Да. Озерное. Хотя в той истории Эрику тоже мерещилась некая неувязка, но не сейчас же об этом раздумывать?
– Все, можно распускать, – сказал Альмод.
Эрик оглянулся. В дюжине ярдов от них все лился и лился чудовищный дождь, отскакивали от земли «капли» – лишь луж и пузырей не хватало для полного сходства. Вот только под дождем не рассыпается в труху трава и капли с неба не оставляют в земле оплавленных пятен. Окажись прорыв невысоко, просто перекрыли бы плетением, как в прошлый раз, но сейчас казалось, что небо разверзлось где-то, где гуляют лишь тучи. Хотя кто его поймет, птицы разве?.. И пока твари летели к земле, они успевали рассеяться так, что ни плетением не перекроешь, ни барьером не огородишь.
– Деревня там, – Альмод указал большим пальцем за спину. – Значит, не пропускаем в нашу сторону и убиваем, сколько получится. А дальше видно будет. Пока вроде…
Откуда взялись те стрижи и что их понесло прямо на тварей, Эрик не понял. Но от стаи не осталось и половины в мгновение ока – лишь закружились в воздухе перья. Заковыристо выругался Альмод – да, Фроди было чему завидовать, такое не всякая память удержит. Шагнув вперед, потянула меч из ножен Ингрид. Помрачнел Фроди.
Еще минуту назад мерно сыпавшиеся на землю разрозненные твари начали группироваться в воздухе, а упавшие перестали отскакивать от земли и покатились друг к другу, собираясь в плотный сгусток… Больше всего это походило на диковинную рыбу с щупальцами, которую Эрик как-то видел на картинке в книжке про дальние страны. Там еще были деревья, похожие на метелки, гигантские змеи и…
Щупальце взметнулось и ударило так, что он едва успел отскочить. Бездумно кинул плетение, которое тут же распалось, точно коснувшись небесного железа. Ингрид рубанула щупальце – отсеченное, оно немедля рассыпалось, но с ладони Фроди полыхнул огонь, и на землю твари упали уже дохлыми. А из тела тянулись и тянулись новые щупальца, так что Ингрид пришлось откатиться в сторону, и Эрик едва не заорал, когда на миг показалось, что вскочить она не успеет. Хорошо хоть те, что падали сверху, превратились из рассеянного дождя в подобие тугого каната, идущего к «голове» получившегося многорукого создания.
– Я рублю, ты жжешь, – велел Альмод. – Не глазей по сторонам, некогда.
Эрик перехватил отсеченных тварей. Огонь – это просто и быстро, чистая сила, никаких тебе замудренных схем. Вот только устаешь почти мгновенно. Отстраненно подумал: интересно, сколько они продержатся? Сжег еще одно отлетевшее щупальце. Чудом успел отшатнуться от следующего. Да сколько ж их и когда это кончится?!
Альмод срубил очередное, уклонился от второго… ровно для того, чтобы выпрямиться навстречу третьему, с размаху полоснувшему по левому плечу у шеи. Он успел взмахнуть мечом, прежде чем с криком рухнуть на колени. Эрик тоже заорал – то ли от страха, то ли от неожиданности, отшвырнул командира подальше в сторону, метнулся следом.
Альмод бездумно стряхнул тварей с груди, снова закричал – ладонь разъело до сухожилий, попытался сесть. Эрик ухватил его за плечи, едва сам не вляпавшись, толкнул на землю. Заткнуть бы уши, чтобы не слышать крик, закрыть глаза, чтобы не видеть, как расползаются кожа и мясо, обнажая ключицу. Не слышать, не видеть, позволить всему идти своим чередом, и пусть судьба сама за него отомстит.
Он отогнал паскудную мыслишку. Накрыл тварей плетением – точно прицелиться не вышло, захватило живую плоть, только что бывшую живой, но и эти сдохли… кажется. Нет, вот еще живая… была. И еще. И…
Он застонал в голос, поняв, что последняя тварь, проев мышцы, скользнула между ребрами, под сердечную сорочку и дальше. Успел поймать и даже с плетением не ошибся, чуть-чуть бы в сторону – прожег бы дыру в сердце. Еще одну дыру, потому что первую успела проделать тварь, и, когда плетение выдернуло ее из тела, следом плеснуло кровью. Лицо Альмода посинело, на шее набухли вены, крик сменился хрипом.
Думать было некогда, бояться тоже, и Эрик полоснул ножом между ребер, расширяя рану. Так и есть, сердечная сорочка заполнена кровью, что мешает ударам сердца. Значит, раскрыть рану, выпуская кровь, обнажая еще живое, бьющееся, и просто заткнуть пальцем – все равно больше нечем – дыру, оставленную тварью, ощущая, как вокруг упруго сомкнулись и снова расслабились мышцы, как потекла внутри кровь. Альмод вздохнул глубоко и неровно, попытался сесть – пришлось довольно жестко придержать его свободной рукой. Только что дальше-то делать? Сращивать? Так ведь не ухватишь, колотится…
Где-то за спиной выругалась Ингрид.
– Отпусти, – сказал Альмод. Творец милосердный, когда он успел прийти в себя?! – Вдвоем не справятся.
Эрик встретился с ним взглядом. Просто убрать палец из раны, и командир истечет кровью за считаные минуты. Просто позволить ему умереть. Сам ведь просит.
Вскрикнула Ингрид, зарычал Фроди. Эрик оглянулся. Девушка поднялась, отшатнулась от очередного щупальца и сложилась, держась за лодыжку. Фроди вырос рядом, взмахнул мечом.
– Эрик!
Как ее угораздило повредить ногу? Дохлая тварь не вовремя подвернулась?
С ладоней Ингрид слетел огонь, перехватывая щупальце, срубленное Фроди. Но, сидя на одном месте, она долго не продержится. И…
Альмод вцепился в его запястье:
– Отпусти! Услышат. Пришлют помощь. Или все ляжете…
Эрик зажмурился и остановил ему сердце. Снова обернулся, стараясь не глядеть на обмякшее тело. Ингрид по-прежнему сидела, только отодвинулась чуть дальше. Взметнулось пламя.
– Три минуты! – крикнул он. – Продержитесь?
– Хрен там… – выдохнул Фроди.
– Да! – бросила Ингрид. – Делай что нужно.
Эрика затрясло. Это мышца, сказал он себе. Просто мышца, почти такая же, как на руках или ногах, которые уже доводилось сращивать. И не просто же так он несколько месяцев препарировал вымоченное в крепком вине человеческое тело, знает, как все устроено внутри. Значит, срастить мышцу, медленно отодвигая палец. Сорочку. Запустить сердце… Альмод дернулся и захрипел. Успел. Мышцы между ребер. Кожа. Эрик всхлипнул, обнаружив, что все это время, кажется, забывал дышать.
Встретился глазами с ошалелым взглядом. Успел. Командир будет жить. А вот рукам трястись не надо. Еще тварей останавливать.
– Лежи. Остальное потом, когда отобьемся.
Альмод кивнул и, кажется, снова потерял сознание. Эрик поднялся. Если оно настанет, это «потом».
Он шагнул вперед, заслонив собой Ингрид. Огонь… Где только сил взять? Но Фроди управляется с мечом куда лучше него, так что придется все-таки где-то их найти. Губу защекотала текущая из носа кровь. Еще немного – начнет кружиться голова и темнеть в глазах, кровь пойдет горлом… А затем или достанет тварь, или Эрик свалится без чувств – результат один.
Рядом выросла Ингрид – подлечила ногу, умница. Значит, еще побарахтаются.
– Фроди, смени его. Я справлюсь.
Тот кивнул, вкладывая меч в ножны. Эрик отступил в сторону, достал клинок – мало ли. Конечно, тут же пришлось рубить. Фроди перехватил, успел. Ничего себе! Сколько же в нем мощи! Пожалуй, действительно мог убить троих на чистом даре, особенно если остальные вокруг хлопали глазами и не верили, что он всерьез. Сейчас вот тоже все всерьез. Сколько времени прошло? Четверть часа? Полжизни?
Нет, он все же ошибся, рассудив, что остановившегося сердца командира будет достаточно для того, чтобы его сочли мертвым. Убрать клинок, сменить Фроди. Как у Ингрид до сих пор хватает сил размахивать мечом? Еще немного, и твари кого-нибудь из них достанут. Не удержат. И вчетвером бы не удержали.
Фроди харкнул, сплевывая кровь:
– Бери Ингрид и дуйте в деревню! Предупредите там.
– Нет. Один ты и пары минут не продержишься, – возразил Эрик.
Помощь не придет, но это ничего не меняет. Он не сдвинется с места. Хотя бы потому, что у него больше никого не осталось, кроме этих троих. Гада с ядовитым языком, для которого нет ничего святого. Убийцы, вызволенного с каторги. И молчаливой девчонки, которую командир вытащил из-под трибунала, – он так и не узнал за что. И, наверное, уже не узнает. Едва ли действительно «за дело».
– Нет, – повторила Ингрид.
– Сопляки бестолковые! Кто-то должен предупредить…
– Ингрид… – Эрик присел, уворачиваясь, и едва удержал равновесие. Плохо дело. – Унеси Альмода.
Должен же хоть кто-то выбраться живым из этой передряги?
Ингрид мотнула головой, упрямо прикусив губу.
– Пожалуйста, – добавил Эрик. – И предупреди там.
– Я не могу больше плести, – сказал Фроди. – Меняемся.
– Вот ты и иди. – Ингрид цепко ухватила его за плечо, задвигая за спину. – Я пока могу.
Ну да, до сих пор она больше работала мечом, чем даром. Эрик тоже мог. Пока мог. Если бы он просто позволил Альмоду умереть, сил сейчас было бы куда больше. И, наверное, у Фроди тоже – ведь его сменяли бы чаще. Но, если конец все равно один, лучше явиться к престолу Творца с гордо поднятой головой, чем сознавая, что пытался купить свою жизнь за счет чужой.
– Простите, ребята… – Фроди шагнул назад.
– Иди. – Эрик через силу улыбнулся. – Вытащи его. Зря я, что ли, возился…
– Да, так будет правильно, вы опытнее и сильнее, – согласилась Ингрид.
И Фроди ушел, а они вдвоем остались. Клинок становился все тяжелее. Сесть бы, закрыть глаза, и будь что будет. Конец все равно один. Но, пока рядом стоит Ингрид, он не отступит. Сколько получится. Эрик в очередной раз взмахнул мечом, неловко, почти как дубиной. Позорище – тело повело в сторону, а потом все вокруг накрыла тьма.
Черное облако рассеялось, явив Ульвара, Кнуда, Гейра и незнакомую девчонку. «Нашли, значит, четвертого», – отстраненно подумал Эрик и едва не расплакался от облегчения.
– Брысь! – буркнул Ульвар. – Отдышитесь пока.
Где остальные не спросил, видимо, рассудив, что и так все ясно. Эрик рассказывать не стал. Не до того пока. Отскочил, пошатнувшись, и плюхнулся наземь. Рядом тяжело опустилась Ингрид.
– Вовремя они.
– Ага.
Говорить сил не было. Закрыть бы глаза и уснуть – но и эти вчетвером не удержат, если прорыв быстро не закроется, а значит, потребуется их сменить. Если только…
– Если отряд не справляется, следом присылают два? – спросил он.
– Да. – Ингрид нахмурилась. – Должны бы уже.
Эрик огляделся – никаких признаков прохода. Может быть, просто еще не время? Что ж, скоро станет ясно.
– Дай гляну на твою ногу.
– Потом. Кости слепила, ходить могу, остальное подождет.
Правда, судя по тому, как натянулась кожа голенища, сапог придется срезать. Хотя отек можно снять, и… Эрик мотнул головой. Рано. Пока ничего не закончилось. Он снова огляделся. Нет, никого.
Тугой шнур, в который превратились падающие твари, вдруг распался, осыпав людей смертоносным дождем. Эрик едва успел подхватиться, развернув плетение над Гейром и Кнудом. Рядом точно так же дернулась Ингрид, прикрывая оставшихся двоих. Эрик смутился, поняв, что ринулся защищать тех, кто куда опытнее его, но спустя миг сообразил, что и у Ульвара, и у Гейра в руках мечи, а значит, он все сделал правильно. Кнуд хорош с клинком, но не в тонких плетениях, а про новенькую девчонку пока и вовсе сказать нечего. Ульвар бросил благодарный взгляд, коротко кивнул. Эрик закашлялся, сплюнул кровь. Ничего. Прорыв закрылся, значит, они все-таки справились. Осталось добить лишившуюся подпитки тусветную тварь с щупальцами. Он смотрел, как взлетает и падает, отсекая от нее куски, клинок, и думал, что до такого мастерства едва ли дорастет. Так и останется «средним». Не дано, что тут поделаешь.
Наконец чудовищное создание рассыпалось грудой капель. Кнуд выстроил барьер – благо теперь они не разлетались во все стороны, падая с неба, как в самом начале. Ульвар вбросил меч в ножны, накрыл плетением. Кивнул, мол, можно отпускать. Сухо шелестя, раскатились уже безвредные твари. Гейр шагнул к ним, поскользнулся, выругался. Вот так, наверное, Ингрид ногу и сломала.
– Не знаешь, кто должен был идти с вами? – спросила она, поднимаясь.
Ульвар покачал головой:
– Кем бы они ни были, похоже, не дошли.
Эрик подумал, что надо бы тоже встать. Вот только пару секунд еще посидит. Кнуд оказался рядом, протянул руку, вздергивая на ноги. Стиснул в объятиях так, что кости едва не затрещали. Эрик сморгнул. Неужели кому-то оказалось не все равно?
– Хорошо, что вы продержались. – Голос Кнуда подозрительно дрогнул. – Заговоренного жаль.
– Выправится, – пожал плечами Эрик.
Повозиться, конечно, придется, и не один день, все куда хуже, чем тогдашняя спина Фроди. Но ничего необратимого.
– То есть как – выправится?! – вскинулся Ульвар. – Неужто живой?!
Эрик кивнул. Ульвар расхохотался:
– Вот же зараза этакая! Все у него не как у людей. Но каким чудом?
Эрик снова пожал плечами. Говорить не хотелось. Да и о чем, собственно, рассказывать? О том, что не дал командиру умереть? Было бы чем хвастаться…
– Где он?
– Фроди в деревню унес.
– А мы тогда чего стоим? Пойдем. – Он снова рассмеялся, хлопнул Эрика по плечу так, что тот пошатнулся. – Ну надо же! Пока не увижу – не поверю.
Ульвар подставил Ингрид локоть, та благодарно кивнула, опираясь.
– Тебе помочь? – негромко спросил Кнуд. – Выглядишь, будто вот-вот свалишься.
Эрик помотал головой:
– Я-то ноги не ломал.
Кругом расстилались холмы, почти как в том мире, который им пришлось пройти. Деревни видно не было: пряталась где-то за ними. Эрик мысленно застонал, представив, каково будет взбираться в гору. Ладно, как-нибудь. Худшее на сегодня позади. Все живы… Кроме тех неведомых четверых, которые не дошли. Он начал молитву за сгинувших в дальнем пути, но обнаружил, что не помнит дальше пятой строчки. Незачем раньше было помнить. Снова окинул взглядом очертания холмов: казались смутно знакомыми. Мерещилось, наверное, от усталости.
На вершине появился Фроди, рядом шагал деревенский мальчишка, опасливо косясь на здоровенного чистильщика. Увидев остальных, Фроди споткнулся, сбежал вниз, едва ли не кубарем слетел. Сгреб в охапку Эрика с Ингрид, замер, длинно и неровно вздохнув.
– Хватит. – Ингрид погладила его по щеке. – Не казнись. Все хорошо. Пойдем.
Фроди кивнул, торопливо отворачиваясь. Махнул рукой мальчишке на холме – тот тоже махнул в ответ и скрылся за склоном.
– Староста решил племяша послать, чтобы глянул, чем дело кончилось. А я понадеялся, что успею вернуться. – Он обнял Ульвара, кивнул остальным. – А вы откуда взялись?
– Был Зов, – сказал Ульвар. – Только не понимаю… Альмод действительно жив?
Фроди кивнул:
– Потрепало здорово, и встанет нескоро, но встанет.
– Но как тогда?..
– Эрика спроси. Мне не до того было, чтобы разбираться, что происходит.
– Мне тоже, – сказала Ингрид.
Эрик вздохнул. Отмолчаться не дадут.
– Да что там рассказывать? Тварь плетением вытащил, рана в сердце осталась, и кровь в сердечную сорочку шла. Остановил, зарастил, запустил снова. Все.
Ульвар смерил его странным взглядом:
– Как тебе вообще это в голову пришло?
– Не знаю. Нас так учили: если где-то копится кровь или гной – надо выпустить. Если рана – зарастить. Ну и, вот… само получилось, – в который раз пожал плечами Эрик.
Ульвар неопределенно хмыкнул и отстал. Кнуд пихнул кулаком в бок:
– А мне расскажешь? Как дыру в сердце сращивать?
Эрик застонал:
– Так же, как в заднице! Отвяжитесь уже, а? Еще немного – и кусаться начну.
Он устал, смертельно устал – а еще надо дотащиться до деревни, как-то расположиться и хотя бы начать затягивать раны Альмода. Как бы они друг к другу ни относились, есть вещи, которые превыше мелких дрязг. Надо… Столько всего еще надо…
Эрик остановился на вершине холма, чтобы отдышаться, глянул вниз – и застыл. Между холмами вился тракт, дальше, как на ладони, лежала деревня, заливные луга, мост на ту сторону реки. Говорили, что в дне пути отсюда поселок с почтовой станцией, откуда можно доехать до самой столицы, и он когда-то мечтал, что вырастет и проверит, но так и не довелось – отец увез его в другую сторону, в Солнечный.
Вот уж не думал, что доведется вернуться.

20

Он смотрел по сторонам, узнавая и не узнавая. Вот на месте покосившегося штакетника стоит новый – добротный и крепкий. Эрик припомнил, что в этом доме кое-как билась вдова с двумя сыновьями. Выросли, значит, парни: работники. Повезло. А вон тот дом он помнил красивым, с резными наличниками. Теперь некогда крепкие ставни покосились, одна и вовсе стояла на земле, прислоненная к завалинке, и, судя по тому, как подгнила снизу, не первый месяц, а может, и не первый год. Незадолго до отъезда Эрика холера выкосила семью, что здесь жила: хозяйку, дочь на выданье и взрослых сыновей с женами и детьми. Помнится, старшему отец собирался выделить долю, чтобы отстроился отдельно. Не успел… Эрик ни за что не узнал бы в стоящем у прогнившего штакетника старике крепкого мужчину, чьи годы явно шли к закату, но до дряхлости было еще ой как далеко…
На них глазели – настороженно, с опаской. Казалось, вся деревня высыпала из домов, чтобы молча наблюдать, как по улице идут чистильщики. Впрочем, если Фроди успел предупредить местных, должны были переполошиться. И правда, ревела растревоженная скотина, заполошно кудахтали куры. Кое-где виднелись следы поспешных сборов: у кого-то котомка на плечах, в одном палисаднике белеет гора подушек, видимо, хозяйка выставила проветривать, да не успела собрать.
Эрик попытался вспомнить, кто же жил там, но не вышло. Слишком усердно старался забыть. Да и что, собственно, помнить? Колотушки отца? Холодное равнодушие матери? Подзатыльники старших сестер? Он был младшим, поздним и явно нежданным ребенком, даром что говорят, будто мальчиков, будущих наследников и кормильцев в старости, любят больше. Родных, может, и любят, а таких, как он, нагулышей и любить незачем.
Да и какой из него, одаренного, наследник? Вот кормилец получился… Интересно, на что родители потратили деньги, которые за него заплатил университет? Или зажали в кубышке на черный день? Отец, помнится, был скуповат…
Дом старосты стоял на прежнем месте, и сам староста оказался тем же, разве что седины прибавилось. Подозрительно оглядел пришлых, не задержавшись взглядом на Эрике – и то сказать, сколько лет прошло. Поклонился в пояс, отдал Фроди кошель.
– Старшой ваш в доме, и вы заходите, устраивайтесь. Что мое – то ваше. Девку какую прислать, чтобы с хозяйством подсобила? Помыть, постирать, сготовить?
– А что хозяйка? – спросил Ульвар.
– Вдовый я, много лет уж как.
Эрик приподнял бровь. Десять лет, конечно, большой срок, может, и правда овдоветь успел. Да только за старосту любая не то что пойдет – побежит, юбки задрав, еще и приданое принесет; а без хозяйки в доме тяжко, даже если дети и выросли… Три сына у него было, кажется, старшего женить собирался. Сейчас уж внуки, поди.
– Девку пришли, – сказал Ульвар.
– И чтобы за раненым умела ходить?
– С раненым мы сами разберемся. А вот по хозяйству не помешало бы.
– Пришлю. И, если что еще надо будет, – я у свояков пока поживу. Дом Данра Рыжего, спросите, коли понадоблюсь.
Эрик медленно выдохнул, от души порадовавшись, что до него никому нет дела. Вот, значит, как. Хорошее приданое, похоже, за сестрой дали, раз сын старосты взял. Ох, да ему-то что с того? Нет у него ни отца, ни матери, ни сестер. Десять лет как нет.
Кнуд толкнул его в бок:
– Чего застыл столбом?
– Устал.
– А. Ну ничего, отдохнешь сейчас. А с девкой – это староста молодец, а то все время нам с Рагной… теперь вот с Трин отдуваться, как младшим.
Эрик хмыкнул: в отряде Альмода грязную работу делали по очереди. Но промолчал. Не его дело, как Ульвар управляется со своим отрядом. Шагнул в дверь вслед за остальными. Дом у старосты был большой – и восьмерым не тесно. Кровать, как водится, стояла одна, и на ней, поверх покрывала – видимо, только-только успели в дом занести, поняв, что срываться никуда не придется, – лежал Альмод, укрытый чистой простыней.
– И правда, живой! – восхитился Ульвар.
– А ты поди уже размечтаться успел, как на могиле спляшешь! – осклабился тот.
– Могила, скажешь тоже. По ветру развеют, если останется что сжигать, и довольно с тебя. – Ульвар подошел ближе, сжал запястье протянутой руки: кисть была изъедена почти до костей. Оглянулся. – Гейр…
– Эрик займется, раз уж начал, – сказал Альмод. – Чтобы потом не ворчал, что все не по его сделали.
Ульвар усмехнулся:
– Да уж, вы, целители, если в кого вцепитесь, то из рук не выпустите. Гейр, Ингрид осмотри, что там с ногой.
Эрик спорить не стал. Бросив сумку на лавку, подошел ближе, стянул простыню. Ох ты ж… В ближайшие несколько дней ему явно будет чем заняться.
– За один раз все не закончу, – предупредил он. – Вымотался.
Но и оттягивать нельзя. Наверняка уже и зараза прилипла, да и срастаться само по себе правильно не начнет. Шрамы – полбеды, рубцом больше, рубцом меньше, но ведь рука высохнет, если затянуть с лечением, и перекосит ее наверняка.
– Что сможешь, на том и спасибо, – сказал Альмод. – И вообще… За все спасибо.
Видеть на его лице растерянную улыбку было так странно, что Эрику захотелось зажмуриться и помотать головой. И слова все разом куда-то делись.
– Пожалуйста… – буркнул он. – И не отвлекай. Без того голова кругом, не знаю, с чего начать-то.
Чистая правда, между прочим.
Ульвар отошел к столу на другой конец комнаты, потянул носом – в доме стоял густой хлебный запах, – коснулся вышитого рушника, похоже, закрывавшего каравай. Хмыкнул:
– Вдовеет он, как же!
– А ты б на его месте свою показал? – усмехнулся Фроди.
– Астрид-то?! – Ульвар расхохотался.
– Я сказал: «На его месте». Астрид любому яйца оторвет и не поморщится. А баба деревенская?
Ульвар не ответил, отломил кусок хлеба. Эрик сглотнул, в животе заурчало. Завершил плетение. Поднялся – повело в сторону, но удержался. Очень хотелось опуститься на пол прямо там, где стоял, свернуться клубком, закрыть глаза, и чтобы никто не трогал… неделю. А лучше две. Ладно, что там, до лавки всего пять шагов.
Эти пять шагов он одолел, а что было дальше, не запомнил совершенно. Ни как и, главное, когда умудрился сбросить сапоги и дублет, ни как стелил на лавку плащ и доставал из сумки одеяло. Может, и не сам он все это делал, просто провалившись в сон, едва сев, кто теперь разберет? Открывать глаза, шевелиться, выныривать из блаженной дремоты не тянуло совершенно, и Эрик лениво прислушался к журчавшему разговору.
– Опять не дашь свой отряд делить? – спросил Ульвар.
– В прошлый раз Фроди отказался, и Первый не стал настаивать. В этот раз… Не знаю, может, и не получится отказаться. Надо бы делить: и Фроди, и Ингрид справятся. Но не хочется, прирос я к ним.
– А я бы Гейра отпустил, сдюжит. Да и устал он уже ходить под началом, видно. Но некого вторым дать: оба зеленые еще.
– Отпусти без второго, – посоветовал Альмод. – Пусть соберет троих под себя, так даже лучше.
– Трое новичков и свежеиспеченный командир. Смертники.
– Мы все тут смертники. Но ты преувеличиваешь. Я так своих и собирал, когда мой второй отряд погиб. Фроди ходит до сих пор.
– То ты. Ты же…
– Заговоренный? – хохотнул Альмод.
– Вроде того.
– На себя посмотри.
– Знал бы ты, как я устал от всего этого… – еле слышно произнес Ульвар.
– Знаю.
– Я подумаю насчет Гейра. Если отряд пропал, все равно придется… – Скрипнули половицы под ногами. – Но, может быть, он и так скоро станет командиром. Я устал.
В голосе Альмода промелькнула усмешка:
– Если верить священникам, покоя не будет и на том свете.
– Но едва ли там придется все время ждать, когда тебя снова сорвут и бросят навстречу тварям.
– Не нравишься ты мне. Очень не нравишься.
– Я сам себе не нравлюсь. – Ульвар сделал шаг. – Но разве тебе никогда не хотелось…
– Хотелось. Когда поймали и везли обратно. Но сейчас мне есть ради кого жить.
Повисло долгое молчание.
– Пойду погуляю, – сказал наконец Ульвар. – Заодно посмотрю, где кого из наших носит.
– Свечку подержать не забудь, – хмыкнул Альмод.
Снова скрипнули половицы, открылась и закрылась дверь. Эрик мысленно сосчитал до трехсот, медленно сел. Оказывается, вокруг было светло лишь потому, что кто-то поддерживал светлячок. Наверное, Альмод: больше в доме никого не осталось, лишь в углу у печи копошилась женщина. Она обернулась, переступая с ноги на ногу, покачнулась всем телом. Эрик вгляделся в лицо.
Конечно же, не узнал бы, если бы не эта ее походка: когда его увезли, Герд по прозвищу Утка было лет пять или шесть. Родилась она вроде бы нормальной, но, начав ходить, стала хромать. И чем старше становилась, тем короче оказывалась левая нога: словно сустав на бедре сместился кверху. Сейчас, кажется, она хромала еще сильнее. Вот, значит, кого староста прислал. Решил, что на убогую не позарятся, или, наоборот, не жаль, все равно замуж никто не возьмет?
Эрик поднялся с лавки, потянулся.
– Как себя чувствуешь?
– Лучше, чем утром, – ответил Альмод. – Здоров ты поспать.
– Что есть, то есть.
Он подсел на кровать, откидывая простыню. И правда лучше. Пожалуй, сейчас можно и доделать – собрать мышцы да подтолкнуть, чтобы восстанавливались. Потом останется только подновлять плетение. Дней через пять, от силы неделю, будет как новенький.
– Хочешь закончить?
Эрик кивнул. Спросил:
– Где все?
– Со своими людьми Ульвар пусть разбирается сам. Где носит Ингрид – не знаю. – Альмод поморщился: ощущения, когда сращивают порванные мышцы, далеко не приятные. – Фроди сговорился с какой-то молодкой: чую, будет потом чернявенький по деревне бегать. Отчаянная баба, остальные из-за дверей носов не кажут.
– Она вдова, – подала голос Герд. – Бездетная. Может, и повезет, и появится, кому на старости лет позаботиться. А может, выйдет как с младшим Данра Рыжего. Не в мать пошел, в чистильщика, что в деревне ночевал. Дом отстроили, за всеми тремя дочерьми Данр хорошее приданое дал, и до сих пор как сыр в масле катаются, а сколько лет прошло. И так и этак ладно.
Эрик, поймав на себе пристальный взгляд Альмода, заставил зубы разжаться:
– Много болтаешь. Если столько лет прошло, откуда тебе знать?
– Простите, господин. Так люди говорят.
Он едва не упустил плетение, мысленно выругался. Как все просто, оказывается. То, за что его попрекали едва ли не с рождения, за что отец, напиваясь, колотил мать смертным боем, другим было «ладно». И правда: отстроились, приданое… Эрик заставил себя не думать об этом. Что бы там ни случилось много лет назад, сейчас все равно ничего не изменишь. Закончил плетение, поднялся, снова потянувшись: тело ломило, намахался мечом с утра.
Герд достала из печи горшок, приподняла крышку – пахнуло сытным мясным духом. Солонина, наверное. Кто станет резать скотину по весне? Полдня назад Эрик умирал от голода, сейчас даже думать о еде не хотелось.
– Все готово, господа. Подождать, пока вы все поедите, или помыть посуду можно будет утром?
– Сами разберемся, – сказал Эрик. – Иди.
– Раскомандовался, – хмыкнул Альмод. Перевел взгляд на девушку. – В самом деле, иди.
– Воды натаскать?
– Шесть… пять здоровых мужиков себе воды не достанут? – фыркнул Эрик. – Ступай уже.
Говорить, что таскать ведра никто не будет, когда можно просто наплести, сколько нужно, он не стал. Не ее дело. Спросил Альмода:
– Тебя покормить?
Левая рука командира висела плетью, и Эрик знал, что она останется такой еще дня два, да и сесть Альмод сможет не раньше послезавтра.
– Мы обедали, так что подожду остальных. А ты ешь, если хочешь.
– Не хочу. Пойду тоже погуляю, пока не совсем стемнело, если я тебе не нужен.
Выйдя из дома, он едва не столкнул Кнуда – тот целовался с Трин, устроившейся на перильцах крыльца. Эрик бесцеремонно постучал пальцем по плечу приятеля:
– Сеновал вон в том сарае. С замком сам справишься.
– Откуда ты… – начал было Кнуд, потом махнул рукой. – Не важно.
Ссадил Трин с перил, повлек за собой, обняв за талию. На завалинке за крыльцом, у самого угла дома, обнаружилась Ингрид: улыбнулась, погасив светлячок, закрыла книгу. Эрик улыбнулся в ответ, сбежал по ступенькам, чтобы сесть рядом. Снова стукнула дверь, выпуская Герд, задержавшуюся в сенях, послышались ее ковыляющие по дорожке шаги. Далеко не ушла, замерла около калитки, глядя снизу вверх на широкоплечую тень.
– Пожалуйста, пропустите, господин, – попросила она.
– За поцелуй, – ответила тень голосом Гейра.
Эрик хмыкнул: словно на пару лет назад вернулся. Поймать в дверях симпатичную девчонку и стребовать поцелуй за право прохода – давняя забава школяров. Правда, раз на раз не приходился, можно было и оплеуху получить. Хотя едва ли деревенская девка осмелится наградить оплеухой чистильщика… Так и есть.
– Пожалуйста, господин…
– Поцелуй – пропущу. Но можешь через забор перелезть, ловить не стану.
Куда ей через забор, в юбках да хромоногой? Эрик поморщился: вроде ничего особенного, но смотреть неприятно. Собрался встать, но на колено легла ладонь Ингрид. Он оглянулся. Девушка едва заметно покачала головой: мол, не вмешивайся. Может, ничего и не случится.
Герд быстро клюнула Гейра в щеку, дернулась было назад, но тот перехватил за талию, притянул к себе – девушка пискнула, – впился в губы, придерживая затылок: и захочет – не вырвется. Наконец, оторвавшись, потянул в темноту под деревьями палисадника, на ходу облапывая грудь.
– Отпустите, господин… – всхлипнула Герд. – Пожалуйста…
– Хорош ломаться. Скажи спасибо, что на тебя, убогую, вообще глянули.
Эрик встал, шагнул к ним:
– Она не хочет с тобой идти.
– Отпусти ее! – поднялась с завалинки Ингрид.
– Да ладно, что вы, тоже… Ничего ей не сделается.
– Она не хочет с тобой идти, – повторил Эрик.
– Не хотела бы – отказалась, когда к нам прислали. Все равно замуж ее никто не возьмет, а так хоть узнает, что такое мужик.
– Еще слово – и ты узнаешь, что такое кулак в челюсть, – посулила Ингрид.
– Пробовал, спасибо! – хохотнул Гейр. Оборвав смех, уставился на нее неверящим взглядом. – Ты серьезно?!
– Более чем.
– Вот же… – Он выругался, выпуская Герд из объятий.
Эрик ожидал, что девушка ринется прочь, но она так и застыла рядом, дрожа и всхлипывая.
– И сам не гам, и другим… – Гейр пристально оглядел их, скабрезно ухмыльнулся. – Или вам она самим глянулась? Мордашка-то ничего. Так сказали бы, можем и вчетвером…
Эрик дернулся, но Ингрид придержала его за плечо.
– Иди себе.
Тот выругался, но больше перечить не стал. Хлопнула, едва не слетев с петель, дверь.
Ингрид тронула Герд за руку:
– Пойдем, провожу.
Та дернулась, замотала головой.
– Никто тебя не тронет, – сказал Эрик. – Пойдем.
– Староста узнает – прибьет… – прошептала Герд. – Он велел не перечить, а то чистильщики озлятся и всем несдобровать.
Она снова всхлипнула.
– Откуда бы ему узнать? – пожала плечами Ингрид. – Пойдем, тебе вставать рано. А за Гейром мы приглядим, не бойся.
Герд утерла глаза передником, захромала прочь. Ингрид подставила локоть, предлагая опереться, но девушка лишь шарахнулась. Эрик двинулся за ними, чуть приотстав. Он помнил, куда идти. Пять домов до улицы, потом налево – деревня большая, многолюдная – еще два дома, проулок… Мать у Герд умерла, рожая ее, но отец женился во второй раз почти сразу. Сколь Эрик помнил, мачеха родила еще двоих, и на подходе маячил еще один ребенок. И ни ей, ни отцу не было никакого дела до убогой – лишний рот, от которого мало проку. В огороде возиться туда-сюда да по дому приглядеть, а за младшими уже не поспеет, едва чуть подрастут: и правда, старший из рожденных мачехой сыновей удирал от сестры играючи, а малолетней няньке потом доставались колотушки.
Ноги словно несли Эрика сами, вот поворот, дом, другой… Он замер, вглядываясь в полоску света между ставнями. Ингрид замедлила шаг, обернулась.
– Идите, я догоню, – сказал он.

21

Глупость несусветная, что он здесь забыл? Он ведь так хотел вычеркнуть их из памяти. Эрик всмотрелся в сумерки: многое ли изменилось? Действительно отстроились, этот дом был просторней и выше, чем он помнил. Птичник, хлев, амбар – все крепкое, добротное: ни тебе гнилых досок, ни покосившихся дверей. Ровные грядки огорода. А яблоню, что росла у окна, все же срубили, как отец и грозился много лет назад: стара, мол, больше не родит. Да и мешала, поди, когда дом перестраивали. Наверное, это правильно, но старое дерево почему-то стало жаль. Эрик любил прятаться в его ветвях – если залезть повыше, земля исчезала и казалось – в целом мире только он, зелень листьев и небо. А как пахли цветы по весне…
Зачем он сюда пришел? Надо бы развернуться и догнать Ингрид, но ноги словно вросли в землю, а руки сами потянулись, открывая калитку. Зашелся лаем цепной пес и тут же затих: пусть поспит, чтобы зря не брехал.
Хлопнула дверь, из хлева появилась женская фигура – в одной руке деревянный подойник, в другой свечной фонарь. Замерла, словно почувствовав взгляд. Опустила подойник на землю, шагнула к забору, поднимая фонарь. Эрик отпустил калитку. Зажег светляк у самого лица, чтобы можно было его разглядеть. Он вырос или она стала ниже? Дородная, статная, хорошо, видно, живут. Морщин прибавилось. Но как он ни вглядывался в глаза, не смог заметить даже тени тепла.
– Зачем ты пришел?
Узнала. Староста не узнал, и остальные тоже…
– Посмотреть, как живете.
– Зачем?
Эрик пожал плечами: самому бы понять. Он так старался забыть их лица, что почти получилось.
– Может, чем-то помочь.
Хотя чем он может помочь? Если отец уже не справляется с чем, так зятья есть. Да и батрака прокормить сможет. А он сам – как явился незваным, так и уйдет, едва Альмод встанет на ноги. Помощничек…
– Уходи.
– Вот она, материнская любовь, – усмехнулся Эрик. – А болтают-то…
Он хотел бы найти в себе хоть тень нежности, признательности… Что там должен чувствовать выросший сын к стареющей матери? Но, сколько ни копался в душе, не мог обнаружить ничего, кроме горечи. И правда, зачем он пришел?
– До чего же ты на него похож… – медленно произнесла женщина. – Чем старше, тем сильнее.
А может, он просто хотел убедиться, что его не забыли? Что ж, убедился. Эрик усмехнулся:
– Что, неловко вышло? Болтается этакая памятка: ни в мать, ни в отца – в заезжего молодца; глаза мозолит. Проще с рук сбыть да сделать вид, что и не было.
– Чтобы потом как сыр в масле катался, а все ему кланялись. Экое горе. Жалеешь, поди.
Было бы лучше, не окажись у него Дара? Пахал бы землю, как все, гнул спину перед благородными и залетными одаренными да боялся, кабы чего не вышло. Неужели он просто капризный ребенок, не желающий видеть собственного блага?
– Нет, не жалею…
Не было бы у него Дара, не пришлось бы сегодня мысленно прощаться с жизнью. А что обошлось – так просто повезло. Когда-нибудь не повезет. Но пока – все кланяются, это правда. И золото можно не считать.
– Не жалею, – повторил он. Так или иначе, свой Дар он не променял бы ни на что. – Только и вам грех жаловаться: отстроились вон. Девок замуж выдали, слыхал, что удачно.
– С паршивой овцы…
– Деньги, поди, руки жгли.
– Эти – нет. А вот тот, первый, золотой…
– Щедро – за деревенскую-то бабу. Расстаралась?
Пощечина обожгла лицо, в голове зазвенело. Рука у нее всегда была тяжелая. И не боится ведь, что чистильщики озлятся. Или по старой памяти уверена, что ничего он ей не сделает? Так ведь и вправду не сделает. Хотя чего себе-то врать, слова могут язвить не хуже ножа, а он только что постарался ударить побольнее. За то, что самому сейчас хотелось выть в голос.
– Очень старалась! – ощерилась женщина. – Зенки блудливые выцарапать старалась, да не вышло. Золотой потом бросил: радуйся, холопка, что до тебя такой человек снизошел.
Ах, вот оно что… И в самом деле, за что его было любить?
– Надо было вытравить, – снова усмехнулся Эрик. – И золотой остался бы, и с пащенком возиться бы не пришлось.
– Травила, да живучий оказался.
Он на миг прикрыл глаза. Растянул губы в улыбке. Опустился на колени, коснувшись лбом земли:
– Что ж, спасибо. Вырастили, пристроили.
А что он не просил, чтобы его зачинали, – так кто о таком просил?
– Не юродствуй.
– Что ты. – Он выпрямился, все еще стоя на коленях, глянул снизу вверх, как когда-то. – Я совершенно серьезен. Могли ведь и приспать.
Приспать, оставить в сенях на холоде, пока не посинеет, не кормить, сунуть иголку в родничок – да мало ли способов? Эрик мысленно поежился и продолжил вслух:
– Творец велел почитать тех, кто дал тебе жизнь. – Хорошее слово: «почитать». Оно совсем не обязывает любить… – Если он был чистильщиком, значит, давно мертв…
Не попросить ли у Первого разрешения покопаться в архивах, чтобы узнать, какой отряд тогда закрывал здесь прорыв? Впрочем, что от этого изменится? В глаза тому чистильщику не посмотреть, не спросить, думал ли он, что творит. Впрочем, о чем Эрик вообще?.. Сколько было таких до него, сколько еще будет после. Взять вон хоть Гейра. А сам он, совсем недавно, когда остановился лишь в шаге от…
– Сдох – туда и дорога! – сплюнула мать.
– Тебе виднее. А вам с отцом я действительно должен быть благодарен.
И благодарность – хорошее слово. Эрик поднялся, сунул руку за пазуху – после той истории, когда в них с Кнудом не узнали одаренных, решил, что перстень надо носить с собой просто на всякий случай, а времени подогнать так и не нашлось. Дернул сильнее – шнур, на котором висело кольцо, больно рассадил кожу на шее. Ничего, затянет.
– Денег у меня с собой нет. – Он протянул перстень на ладони. – Но это стоит куда больше золотого.
Женщина не шелохнулась.
Эрик опустил руку, кольцо блеснуло в свете фонаря, устремившись к земле, и погасло. Развернулся к калитке.
– Больше я вас не потревожу.
– Бруни…
Он помедлил, не оборачиваясь:
– Теперь меня зовут Эрик.
Хорошо смазанные петли не скрипнули.
Ингрид выступила из темноты, едва он прикрыл калитку.
– Проводила? – спросил Эрик.
– Да. Славная девочка, жаль ее. И ничего не сделать.
Он кивнул – и в самом деле ничего. Если бы Герд попала в руки целителя до того, как начала ходить, или хотя бы в первый год… Только откуда у деревенских возьмутся деньги на целителя?
Они двинулись по улице, сопровождаемые неумолчным лаем. Странно – в столице ночью было куда тише, чем в глухой деревне. Ингрид взяла его за руку, легонько сжала ладонь.
– Много успела услышать? – невесело усмехнулся Эрик.
– Достаточно.
– Только не надо меня жалеть.
– Жалеть тебя? – В ее голосе прозвучало искренне изумление. – Парня, который плетет так, что мне остается лишь завидовать? У которого руки-ноги на месте, светлая голова и отходчивый нрав? Жалеть?!
– Вот насчет нрава – это ты чересчур.
– С остальным спорить не будешь? – рассмеялась Ингрид.
– Не буду.
Эрик сжал ее руку, молча благодаря. Так они и дошли до дома. Он открыл калитку, пропуская девушку во двор.
– А твои живы?
– Меня нашли на пороге приюта, так что кто скажет? Ни пеленки с вензелем, ни амулета – ну, знаешь, как это бывает в слезливых романах. Да и откуда бы…
И в самом деле. Куда проще бросить ненужного ребенка, чем кормить семь, а то и десять лет, выжидая, проявится ли Дар, и кормить еще дольше, если не проявится. Такие люди не вышивают вензеля на пеленках. И уж тем более не оставят с младенцем амулет, который стоит немалых денег. У них и самих амулетов-то нет.
– Мы придумывали, конечно, – улыбнулась Ингрид. – Знатных родителей, с которыми что-то случилось, но они обязательно прознают о своих потерянных детях, найдут их и заберут домой. Главное было не говорить воспитателям: выпорют, чтобы помнили свое место и не сочиняли невесть что. Да и остальным детям говорить не стоило: не засмеют, так донесут. А потом я стала старше и поняла, что не нужно мечтать о несбыточном. Мой удел – монастырь. Если повезет.
А если не повезет – продадут в служанки, и молись, чтобы не глянуться хозяину. Потому что, когда он наиграется или когда узнает жена, прислуга окажется на улице. Хорошо, если не брюхатая. Без рекомендаций. И тогда только в бордель… или в реку.
Эрик вздохнул, притянул ее к себе, обнял и коснулся губами лба.
– Не надо меня жалеть, – сказала Ингрид.
– Жалеть тебя? – усмехнулся он. – Ту, которая управляется с мечом так, что мне остается только завидовать?
Они рассмеялись хором, не торопясь разжимать объятия.
– А потом проявился Дар, – закончила она. – Повезло.
Повезло или нет, как знать? Жить в монастыре, не хватая звезд с неба. Может быть, стать настоятельницей – у нее бы получилось. Идти по веками предопределенному пути, так никогда и не поняв, чего лишилась? Сгореть за несколько лет, торопясь увидеть, узнать, ощутить? Кому довелось сравнивать?
– А что ты придумала про себя? – спросил Эрик, запуская пальцы ей в волосы.
Ингрид чуть отстранилась, заглядывая в глаза:
– Смеяться не будешь?
– Не буду, – пообещал он, снова привлекая ее к себе. Прижался щекой к щеке.
– Что я на самом деле королевишна дальней страны. Что меня украли разбойники и увезли далеко-далеко. Но когда-нибудь…
Она затихла, не шевелясь, только дыхание щекотало ухо да напряглась в ожидании насмешки спина под его ладонью.
– Украденная королевишна… – улыбнулся он.
Девушка отодвинулась, снова заглядывая в лицо, ладони легли на грудь: вот-вот оттолкнет.
– Ты обещал не смеяться.
– Я не смеюсь… – прошептал Эрик, прежде чем поцеловать.

Ульвар поднял своих затемно – собирался к вечеру добраться до станции, а оттуда, как обычно, в столицу на перекладных.
Кнуд и Трин отчаянно зевали, Гейр посмеивался: позабавиться не дали, зато выспался, не то что эти оболтусы. Ульвар выглядел, как всегда, спокойным и собранным, и Эрик никак не мог поверить в те слова, что слышал собственными ушами. Может, примерещилось: на грани между сном и явью и не такое почудится.
Когда солнце поднялось над домами, пришел староста. Поклонившись, протянул Альмоду перстень:
– Свояченица утром у калитки нашла, кто-то из ваших обронил.
Командир взял кольцо, разглядывая, подержал на ладони. Кивнул Фроди – тот понял, достал из кошеля монету. Староста ушел, не забыв спросить, всем ли довольны гости дорогие. Едва за его спиной закрылась дверь, Альмод швырнул перстень Эрику:
– Нашел чем разбрасываться!
Эрик демонстративно покрутил кольцо на пальце – мол, не держится.
– Ну да, загнали бедняжку, отощал! – хмыкнул командир.
Эрик снова покрутил перстень в руках. Послание было более чем ясным. Что ж, значит, так. Впрочем, неужели он ждал чего-то другого?
– А если не врать? – сказал вдруг Альмод. – Себе в первую очередь? Пошел к ним, потому что надеялся: узнают, вспомнят. Что есть место, где тебя ждут. Что есть кто-то, кому не наплевать, кому ты дорог не потому, что умница, красавец и вообще первый ученик, как той девке? А потом, когда понял…
– Заткнись! – не своим голосом заорал Эрик.
Швырнул тем, что оказалось в руках, хорошо, хоть перстнем, был бы топор – и им бы запустил не задумываясь. Рванулся к двери. Фроди перехватил на полпути, сгреб в охапку:
– Тихо-тихо… Все хорошо. Все будет хорошо.
Эрик дернулся, но мягкие объятия превратились в стальные – не вырваться, не сбежать, не укрыться, только и остается, что задрать голову, глядя в потолок и часто моргая. Сзади подошла Ингрид, прижалась всем телом, положила подбородок на плечо.
– Ну и зачем? – спросила она. – Ну, догадался, молодец. Вслух-то зачем?
– И в самом деле. – Фроди взъерошил Эрику волосы, точно успокаивая пса. – Хочешь, чтобы кончилось, как со мной?
– Как с тобой не выйдет. Этот не сорвется.
Эрик рассмеялся. Рука Ингрид тихонько сжала его пальцы, и он вцепился в эту руку, точно она была последним, что могло удержать на той грани, за которой оставались лишь рвущееся на части нутро да красная пелена перед глазами.
– Самообман – куда худший грех, чем те, о которых проповедуют слуги Творца, – сказал Альмод.
– Вот спасибочки, благодетель! – всхлипнул Эрик.
– Дыши… – шепнул Фроди. – Просто дыши.
Эрик помотал головой. Не получалось. Как будто чье-то плетение обратило воздух в студень, который невозможно протолкнуть в легкие. Как будто грудь сковали железным обручем, точно бочку.
– Как выходит. Дыши. Медленно. – Фроди снова провел ладонью по затылку, взъерошивая волосы. Так мог бы обнимать старший брат, если бы он у Эрика когда-нибудь был. Если бы…
– Иди сюда! – приказал Альмод.
– Хватит. – Снова Ингрид. Эрик, спохватившись, разжал пальцы – удалось не сразу, стиснул намертво. Ей же больно, наверное. Надо ж было настолько забыться, м-мать…
– Не хватит. Иди сюда.
Эрик повел плечами, высвобождаясь. Подошел к кровати, повинуясь взгляду, нагнулся. Альмод цепко ухватил за загривок, притягивая к себе так, чтобы смотреть прямо в глаза.
– Что бы ни случилось много лет назад – это не про тебя. Ты – тот, кто вчера мог оставить меня умирать, чтобы сберечь силы и выиграть время; при том что у тебя нет причин меня любить, зато достаточно поводов ненавидеть. Тот, кто мог бы уйти, когда его отсылали, оставив на смерть остальных, но выбрал остаться сам, хотя был уверен, что помощи уже не дождаться. Вот это ты. А не то, что произошло когда-то с другими, пусть даже эти другие волей случая оказались теми, кто дал тебе жизнь. Понял?
Эрик растерянно кивнул.
– Ни хрена ты не понял, – сказал Альмод. – Но хоть запомни. Потом поймешь.
Он разжал хватку, едва заметно поморщившись: наверняка до сих пор все болит. Сунул в ладонь перстень – поймал, надо же.
– Не разбрасывайся тем, что тебе по-настоящему дорого. Тем более что ни откупиться от прошлого, ни купить искреннюю привязанность все равно не выйдет.
Командир откинулся на подушку, закрыв глаза, словно давая понять: все, что хотел, сказал, остальное его не касается. Эрик стиснул кольцо в кулаке, пошатываясь, вышел из дома. Опустился на ступени крыльца, закрыв лицо руками. Вдохнул. Выдохнул. Расцепил, кажется, намертво сжавшиеся челюсти. Раскрыл ладонь, долго смотрел, как солнце играет на золоте. Примерил перстень на большой палец – так, кажется, не спадет. Но надо все же найти мастера.
За спиной тихонько скрипнули доски крыльца. Эрик оглянулся. Ингрид.
– Не помешаю?
Он хлопнул ладонью по ступеньке, Ингрид устроилась рядом, прижалась теплым боком. Эрик притянул ее ближе, зарылся лицом в волосы и закрыл глаза.
Следующая неделя растворилась в сладком запахе солодки, которой Ингрид мыла голову, пронеслась в бешеном стуке сердца, смешалась с травинками, застрявшими в волосах, растаяла в сбившемся дыхании. Если бы не раны Альмода, о которых по-прежнему надо было заботиться, Эрик появлялся бы в доме, только чтобы поесть, благо Герд по-прежнему приходила исправно.
Первые дни она отказывалась даже от медяка, что ей неизменно предлагали. На третий раз Фроди просто сцапал ее за запястье – девчонка пискнула и зажмурилась, – вложил монеты в ладонь, заставил сжать кулак и посоветовал не дурить: а то он, мол, не знает, что от старосты ей и осьмушки не перепадет? Сам он, как водится, почти весь день сидел над книгой, устроившись на крыльце – пригревало уже почти по-летнему. Время от времени поднимал голову, щурился на солнце, словно нагулявшийся сытый кот, и снова опускал глаза в буквы.
Альмод поправлялся. И, как и полагается выздоравливающим, стал совершенно несносен, так что даже Фроди, который, казалось, готов был стерпеть от него что угодно, однажды предложил подарить командиру клюку и платок – а в следующий миг едва увернулся от прилетевшего с печи ухвата. В долгу не остался – запустил притулившимся у порога веником. Альмод, естественно, перехватил его еще в воздухе, и какое-то время веник выписывал под потолком петли и круги, навевая мысли о сказочном помеле.
Вот только за калитку, ведущую со двора, Эрик больше не выходил – нечего ему было там делать. И когда пришла пора собираться в дорогу, вздохнул едва ли не с облегчением.

22

До станции добрались без лишних неприятностей. Да и после того, как взяли лошадей, повезло и с дорогой – успела подсохнуть после распутицы ранней весны, – и с погодой, и с возницами, гнавшими во всю мочь. До столицы оставался день, и Эрик уже предвкушал баню после долгого пути, библиотеку и, может быть, прогулку по городу вместе с Ингрид. В конце концов, она училась в столице и наверняка сумеет показать немало интересного. А даже если и нет, он будет рад и просто бродить, держась за руки, разговаривать – а потом завалиться куда-нибудь на постоялый двор, снять комнату и не только разговаривать…
Вообще надо будет разузнать, как оно водится среди чистильщиков, не просить же Кнуда каждый раз освободить комнату. Словно угадав, что Эрик думает о ней, девушка, дремавшая у него на плече, потерлась щекой, щекотнув волосами шею. Он улыбнулся, чмокнул ее в макушку, а когда снова повернулся к дороге – под ноги лошадям падало дерево.
Закричал возница, натягивая вожжи, заржали, ломая ноги, лошади. Ахнула Ингрид – но успела, просыпаясь, собраться, выставив перед головой скрещенные руки, прежде чем улететь в живот Фроди. Эрик вцепился в борт повозки – без толку, только пальцы чуть не сломал, неумолимая сила движения сдернула с сиденья. Альмод жестко схватил за плечо, окончательно скидывая на дно повозки, другой рукой так же бесцеремонно пригнул за шею Фроди, сам сползая вниз. Эрик попытался было поднять голову – командир, рыкнув, отвесил затрещину.
Вовремя – над макушкой засвистели стрелы, задребезжали, впиваясь в борта. Длинно и витиевато выругался Фроди. Ингрид, не поднимая головы, очертила вокруг барьер – несколько мгновений продержится, поможет успеть оглядеться перед тем, как исчезнуть под градом стрел. Впрочем, этот барьер и нескольких мгновений не продержался, рассыпался почти мгновенно, когда чья-то невидимая воля разорвала плетение. Ингрид охнула.
Эрик ударил не глядя, словно отшвыривая от себя стену дождя. Кто-то вскрикнул, послышался глухой удар. Альмод, недолго думая, повторил, направив плетение в другую сторону, и в следующий миг перелетел через борт. Взревело пламя, следом раздался истошный вой, тошнотворно завоняло паленым. Ингрид вскочила на сиденье, взмахнула мечом, срубая стрелы, метнулась в сторону. Эрик едва не вскрикнул, разглядев направленное в нее плетение, но оно безвредно скользнуло по клинку и рассыпалось. Вот, оказывается, как это выглядит со стороны. А еще через два удара сердца взлетел и опустился меч, и плести стало некому.
Фроди выглядел в кустах еще одного одаренного и, не слишком мудря, вытянул из него тепло жизни, превратив в ледяную статую, – тот пытался было разорвать нити, но не успел. Однако откуда-то еще уже тянулись новые нити, которые пришлось перехватывать уже самому Фроди.
А потом Эрику стало некогда смотреть на других: уцелеть бы самому. Он отшвырнул потоком ветра стрелы, но одна все же проскочила: чиркнуло по виску, и по щеке потекло горячее. Выцелил первого лучника, шмякнул о дерево, разорвал нити подлетающего плетения, в последнюю секунду заставив поток пламени рассыпаться искрами и заслонив локтем лицо. Накрыл своим, дипломным, сразу троих – смотреть, как из тел уходит жизнь, оставляя костяки, покрытые иссохшей плотью, было жутко, да и некогда, так что он и не стал смотреть, шмякнул башкой о дерево еще одного. И все вдруг закончилось.
Только трещали, разгораясь, деревья, ржали покалеченные лошади, да хрипел, свернувшись в клубок, кто-то из нападавших – пока Фроди не остановил ему сердце. Альмод обрушил поток воды на занимающийся огнем подлесок – правильно, только лесного пожара им не хватало! Спросил:
– Все целы?
Эрик угукнул, коснулся виска и зашипел от неожиданной боли. Альмод оказался рядом почти мгновенно. Усмехнулся:
– Ерунда, до свадьбы заживет. Повезло.
На плетение, прежде чем отойти, впрочем, не поскупился, хоть и «ерунда». Эрик запоздало кивнул: повезло. Надо бы радоваться, но внутри было пусто, словно все чувства выжгло. Пройдет, наверное. Зато не трясет, как в прошлый раз, и колени не подгибаются. Он огляделся. Ингрид вытирала меч чьим-то плащом, Фроди склонился над возчиком, лежащим ничком, коснулся шеи.
– Не свезло бедолаге.
Альмод кивнул. Обернулся к Эрику:
– Посмотри, что с лошадьми, и подлечи.
Эрик растерялся. Как устроен человек, он знал, но лошадь… Он же не коновал, в конце концов.
– Какая разница, собирать сломанные кости человеку или животному? – пожал плечами Альмод. – Но могу сам, если не хочешь.
– Нет, я справлюсь, наверное.
Лошади уже не ржали и не пытались подняться, лежали, тяжело подводя боками. Тоже совершенно ни за что мучались. Эрик опасливо обошел их – получить копытом вовсе не хотелось, – накинул плетение, нагоняющее сон.
– Помочь? – присела рядом Ингрид.
Эрик кивнул:
– Плетение удержишь?
Наведенный сон не прочнее обычного, а если большое и сильное животное проснется от боли и, напугавшись, начнет куролесить – никому не поздоровится.
Ингрид кивнула в ответ. Эрик сопоставил сломанные кости, скрепил. Запустил ускоренное восстановление. Интересно, найдется на станции кто-то, кто сможет подновлять плетение, пока не срастется по-настоящему? Надо будет сказать, что, если не найдется, пусть хоть в лубки затянут, жалко же скотину. Вместе с Ингрид они распутали упряжь – все равно обратно в повозку не впрячь, постромки порваны. Пешком придется – впрочем, в первый раз, что ли?
Фроди и Альмод тем временем обследовали поляну.
– Ни гербов, ни цветов! – фыркнул наконец Фроди. – Не поймешь, кто такие и что надо.
– Ну, что надо, положим, они особо и не скрывали. – Альмод склонился к телу, потянул с пальца перстень с яркой резной бирюзой. – А это чем тебе не герб? Только не припомню такого.
– Дай посмотрю. – Ингрид взяла у него из рук печатку и тихо выругалась. – Младший сын Хильд Лисицы, рожая которого она и умерла. Дар не унаследовал, как и сестра. В отличие от старшего, Хродрика.
Которого еще в университете прозвали Красавчиком. Погибшего совсем недавно от руки «зловредного чистильщика».
– Королевский ублюдок? – спросил Альмод. – Только этого не…
– Нет.
– А герб тогда откуда?
– А герб он себе добыл пару лет назад, оруженосцем, в бою у Желтой Реки.
– Пацан совсем. – Фроди вгляделся в мертвое лицо. И правда, парень был, пожалуй, даже немного младше Эрика. – Храбрый, видать, раз герб сам добыл… И дурной, нашел ради кого помирать. Хотя… брат все же.
– Чую, придется тебе сидеть в ставке, пока у Красавчика родичи не кончатся, – буркнул Альмод, бросая перстень на грудь мертвеца. – Не знаешь, кто еще остался, не считая Ульрики?
Фроди пожал плечами:
– Не интересовался. Но много ли ты видал одаренных с ветвистой родословной?
– Разве что в зеркале. Правда, отцовская родня со мной знаться не желает… – Альмод хмыкнул. – Впрочем, может, и не зря: увидел бы меня отец в повозке, а не верхом, со стыда бы сгорел. – Он помолчал, оглядываясь. – Не пешком же они сюда пришли?
Фроди тоже огляделся, а затем уверенно двинулся в глубь леса. Лагерь обнаружился неподалеку: стреноженные расседланные лошади с обмотанными тряпьем копытами и мордами, растянутые между деревьев кожаные пологи, вырытая в земле яма для костра. Интересно, давно ли караулили?
– Кто мог знать, откуда мы поедем? – спросил Фроди.
– Ульвар со своими, а значит, кто угодно в ставке и, может, не только там. – Альмод окинул лагерь взглядом. – Отлично, лошадей на всех хватит и на смену останется. На станцию заезжать не будем, сразу в столицу.
Фроди застонал. Ингрид рассмеялась. Эрик подумал, что, пожалуй, согласен с Фроди: до сих пор ему почти не приходилось ездить верхом – да и куда, собственно? – и перспектива провести день в седле на рыси не радовала его совершенно. Лучше уж пешком, право слово: успел привыкнуть.
– Ингрид, отведи лошадей по дороге, чтобы не напугались, – велел Альмод. – А мы тут сожжем все, чтобы и следов не осталось.
– Следы все равно останутся. Особенно там. – Девушка мотнула головой в сторону побоища.
– Да, и почтовой повозки хватятся. И лошади прихромают. Но одно дело, когда все на виду, а другое, когда только пепел остался: одаренные сцепились, а кто, кого и за что – поди разбери. – Командир ругнулся. – Угораздило ж тебя тогда.
– Мало Первого, еще ты попрекать будешь?! – ощерился Фроди. – Мне вернуться назад на двенадцать лет и продолжать молча терпеть? Или воскресить Хродрика и тех троих, что искупали меня в нужнике? А потом наложить на себя руки, как хотел поначалу? – Он махнул рукой, отворачиваясь.
Альмод поморщился:
– Виноват, прости. Знал, кого забираю, что уж теперь.
Он сдернул с веток полог и накрыл им груду вещей, сложенную посредине поляны. Полыхнуло пламя.
– Присмотри тут, чтобы лес не загорелся, мы с Эриком пока тела приберем.
Запах горелой плоти поднимался с ветром, въедался в одежду и волосы, пепел, точно нарочно, норовил влезть в глаза, ноздри, рот. Эрик в который раз выругался, прикрывая лицо рукавом. Почему эти мстители, так их и разэтак, ждали столько лет? Не знали? Разглядеть в бородаче с седыми нитями в волосах парня, не успевшего получить перстень, действительно непросто. Если бы Эрик не выяснил, сколько лет Фроди на самом деле, дал бы навскидку лет на десять больше.
Хорошо, если не знали, почему узнали именно сейчас? Кто-то же рассказал Хродрику. Кто и зачем?
– Все, кажется, – произнес Альмод. Еще раз оглядел поляну, кивнул появившемуся из-за дерева Фроди и спросил безо всякого перехода: – Так что предрекла Тира?
Фроди ругнулся:
– Не знаю, насколько ветвистая у тебя родословная, но в ней точно были дятлы, и не один. Уймись.
– Но я ведь уже умер. – Альмод ухмыльнулся. – Теперь-то можно.
Фроди помолчал, явно раздумывая. Махнул рукой:
– Все равно житья не дашь. Она просила за тобой приглядеть… насколько получится. Потому что ей казалось, что вы больше не свидитесь.
Ухмылка Альмода истаяла мгновенно.
– Именно так и сказала? Не свидимся? Припомни точно.
Фроди кивнул.
– Ингрид, бросай все и живо сюда! – крикнул Альмод.
И начал плести проход.
Разглядеть чужой мир в этот раз Эрику не удалось – они пролетели его бегом, и вовсе не потому, что им что-то угрожало. Оказавшись под стенами столицы, Альмод торопиться не перестал, разве что перешел на стремительный шаг, и лицо у него было такое, что стражники у ворот не осмелились даже рта раскрыть, спрашивая кто и куда, – хотя должны были, чистильщики там или нет. Он влетел в двери ставки, едва не сбил с ног дежурного. Рыкнул – но тот придержал его за рукав. Эрик успел подумать, что сам он не рискнул бы сейчас лезть под руку.
– Первый просил передать, чтобы как появишься – сразу к нему.
Альмод замер, даже не пытаясь выдернуть рукав.
– Не возвращался? – раздалось от лестницы. Ульвар сбежал по ступеням, кивнул. – А, ты здесь. Хорошо, что я успел перехватить.
– Тира?.. – выдохнул Альмод.
– Не проснулась после бдения три дня назад. Я подумал, что лучше уж сам…
Альмод медленно опустил голову, зажмурился. Распрямился, глядя другу в лицо:
– Ее-то за что?
Ульвар шагнул ближе:
– Прости. Такое…
– Случается, я знаю. – Альмод усмехнулся. – Первый искал меня за этим? Если да, передай ему мою благодарность за соболезнования и извинения за то, что… – Он осекся и махнул рукой.
– Если я могу…
Альмод рассмеялся, запрокинув голову:
– Ты уже сделал все что мог.
Пошатываясь, шагнул к лестнице, продолжая хохотать, отвел протянутую руку, обходя Ульвара. Фроди, опомнившись, догнал его, обнял за плечи, что-то зашептал. Альмод мотнул головой, продолжая смеяться. Он хохотал и хохотал, пока Фроди не увел его прочь.
– Как же так?.. – прошептала Ингрид.
Эрик обернулся – по лицу девушки бежали слезы. Он обнял ее, беспомощно огляделся: дежурные смотрели растерянно, Ульвар – сочувственно. Эрик вздохнул и повел Ингрид к себе, так и не выпуская из объятий. Кнуд вскинулся при его появлении, но улыбка тут же исчезла с лица.
– Уже сказали?
Эрик кивнул:
– Можно тебя попросить?..
– Да, конечно.
Он исчез, неслышно притворив за собой дверь. Эрик сел, устроил Ингрид у себя на коленях, прижал к себе крепче:
– Плачь. Станет легче.
Наверное.
Когда прозвонили к ужину, в зале харчевни оказалось на удивление мало людей. Похоже, те, кого не сдернули на Зов, болтались по столичным кабакам. Не было видно Альмода и Ульвара тоже. Гейр, по словам Кнуда, все-таки стал командиром, забрал к себе Трин и ушел искать еще двоих. Собирался в приграничье. Ульвар тоже должен был искать двоих в отряд, но пока не торопился, благо время позволяло. Ругался только, что этак весь одаренный молодняк скоро окажется у чистильщиков: несчастливый какой-то выдался год.
Фроди, мрачный и уже изрядно выпивший, сел к ним за стол, взглядом испросив разрешения.
– Как он? – спросила Ингрид.
– Отослал, сказал, что справится сам и свидетели ему не нужны. – Фроди покачал головой. – Ну как он может быть? Он тогда забрал меня, нашел в Солнечном Сольвейг и, уже когда собирались уезжать, привел Тиру. А я тогда смотрю на них и думаю: если этот парень набирает людей, руководствуясь не головой, а… – Он усмехнулся. – Они ж красивущие обе были, что Тира, что Сольвейг… Тиру вы все видели, по ней и сейчас не скажешь, что рубится как… рубилась… – Фроди выругался. – А тогда вообще… Стоит этакая девочка, беленькая, тоненькая, глазастая. Ой, думаю, не тем местом он выбирает, совсем не тем, значит, всем нам конец очень скоро, а мне только-только снова жить захотелось. – Он залпом замахнул кружку пива и подозвал служанку. – А вышло, что это я оказался дурнем, а он знал что делает. И Сольвейг два года проходила, вон Ингрид после нее четвертой пришла. И Тира… Эх… Я ведь тоже думал, что она нас всех переживет. А… – Фроди снова сунул нос в кружку.
Эрик вздохнул. Сам он едва ли скорбел по женщине, которую видел лишь несколько раз и о которой ничего не знал. Но было очень жаль остальных. Они ее любили, каждый по-своему. И горевали, а он ничем толком помочь не мог. И сказать нечего, и сделать ничего не сделаешь. И в голове крутится странное, крутится, но никак не складывается. Что имел в виду Альмод? И там, внизу, и когда отсылал Фроди? С чем он собирался справиться сам и без свидетелей? Или не было в его словах никакого скрытого смысла, а сам Эрик просто придумывает невесть что, расстроенный чужим искренним горем и собственным бессилием?
Ингрид отложила ложку, не доев и половины. Спросила:
– С тобой побыть?
Фроди помотал головой:
– Я сейчас пойду в таверну и буду там сидеть, пока не свалюсь под стол, заодно и Уну помяну. Как-то оно одно за другим…
Ингрид спорить не стала, выбралась из-за стола, коротко сжав ему плечо. Эрик пошел за ней.
– Отряд моей соседки был тем, что не дошел до нас, – сказала девушка, оказавшись в коридоре. Ткнулась лбом в плечо. – Я не хочу всю ночь таращиться в потолок и оплакивать их…
Эрик прижал ее к себе крепче:
– Утешитель из меня… Честно говоря, могу предложить только одно средство. Зато неразбавленное.
Она тихонько хмыкнула, не поднимая головы:
– Пожалуй, то, что надо.
Ингрид заснула быстро, а ему не спалось – и дело было не в узкой кровати, на которой получалось уместиться вдвоем, лишь обнявшись, и не в ярко светившей в окно луне. Признаться, если бы не боязнь разбудить Ингрид, он бы встал и ушел в город бродить по улицам, авось нарвался бы на очередного охотника на одиноких прохожих. Все лучше, чем гонять в голове по кругу одни и те же мысли в полушаге от ответа и знать, что тот не дается в руки не потому, что сложен, а просто потому, что ты не хочешь верить в то, что получается. Немудрено, что и Альмод…
– Не спится? – открыла глаза Ингрид.
– Думаю.
– Расскажешь?
– Не знаю. Я не уверен, но выходит, что целили все же в Альмода. Если бы ты решила его уничтожить, с чего бы начала? Чтобы он сам больше не захотел жить?
– Тира, – пожала плечами Ингрид. – Ульвар. Фроди.
– Ты?
– Нет. Мы с ним скорее добрые приятели, и только. – Она помолчала, размышляя. – Но прорицатели действительно иногда не просыпаются после бдения.
– Как часто?
– Обычно – раз в год-два. Но в тот год, когда Тира ушла из отряда, было трое подряд в течение месяца. Поэтому то, что сейчас второй за месяц, – это много, но не… – Она снова помолчала. – И все-таки я подняла бы записи Первых, прежде чем ответить точно. Память обманчива.
Эрик кивнул. Память обманчива, в ней остается только то, что по какой-то причине оказалось важным, да и сами воспоминания могут меняться со временем: когда детали стираются, разум пытается дополнить картину, сочиняя новые.
– Кто готовит смесь с черным корнем?
– У пророков свои секреты, но… – Ингрид резко села, и Эрику пришлось обхватить ее за талию, чтобы не свалиться с кровати. – Идем к зелейнику! Быстро! Если ты догадался, то Альмод – тем более.
Эрик потянулся за одеждой.
– Зелейник готовит и разводит вытяжку, заодно выверяя ее силу, чтобы всегда была одинаковой, – добавила девушка, заматывая пояс.
Ожидаемо. Количество действующего вещества в черном корне, как и в любой траве, зависит от множества вещей. Сырое или жаркое было лето, на какой почве рос, когда собрали, как сушили и хранили… А по слухам, ошибиться на одну-две капли, принимая свежий отвар, означает верную смерть…
– И только потом каждый прорицатель готовит смесь для себя, время от времени забирая у зелейника запас.
– То есть ничто не помешает зелейнику, скажем, заранее отлить совсем немного неразведенной вытяжки и дать кому-то одному?
– Или прорицателю ошибиться, решив, что ему нужно больше, чем на самом деле, – как они это определяют, ведомо только им. Или неверно отмерить. Усталость, болезнь, бессонная ночь – все это может изменить силу действия, точнее, силу реакции. – Ингрид тащила Эрика за руку так стремительно, что он едва за ней поспевал. – Но надо проверить…
Зелейник жил отдельно от остальных – не с чистильщиками и не со слугами, в комнате, примыкавшей к самой зелейной. Ингрид стукнулась в дверь, когда та бесшумно отворилась, окликнула хозяина. Тишина. Только потянуло гарью и кровью. Вспыхнул светлячок.
– Вот, значит, с чем он собирался справиться без свидетелей… – выдохнул Эрик.
В том, что было привязано к кровати, человек угадывался лишь по очертаниям – две руки, две ноги, голова. Пузыри и струпья ожогов, глубокие раны, искалеченные пальцы, обезображенное лицо. Ингрид шепотом выругалась. Эрик, преодолевая тошноту, заставил себя прикоснуться к шее несчастного. Сердце не билось, но тепло еще не до конца ушло из тела. Жил один, так что вскрой засов – а с этим любой одаренный справится играючи, – накинь плетение, заглушающее разговор, и делай что хочешь.
– Он был просто одаренным или чистильщиком? – спросил Эрик.
Если чистильщиком, подчинить его разум и выведать то, что нужно, не вышло бы.
– Чистильщиком. – Ингрид помолчала. – Но зачем бы ему втемяшилось в голову сводить со света Альмода? Или не ему?
Эрик помедлил. Верить в то, что получалось, не хотелось. Сказать? Но это лишь подозрения, никаких…
– Если вдруг с Первым…
Он осекся на полуслове, услышав тревожный набат.
В ставке действительно оставалось совсем немного чистильщиков: когда они с Ингрид вылетели вниз, там собралось чуть больше трех джюжин. Ульвар, взъерошенный, с опаленными с одного бока волосами, оглядел всех:
– Заговоренный сошел с ума. Только что я застал его над телом Первого.

23

Кто-то охнул, кто-то выругался. Ингрид вцепилась в руку Эрика так, что заныли пальцы.
– Заговоренный давно начал думать, будто кто-то хочет его убить, – продолжал рассказывать Ульвар. – А после того, что случилось…
– Чушь! – перебил Фроди. – Нас на самом деле хотели убить.
– Поверил бы ты в это, если бы не слова Альмода? То, что случилось с его женщиной, видимо, отняло у него остатки рассудка.
– Его женщину звали Тира, – негромко произнесла Ингрид.
Ульвар взглянул на нее озадаченно, но девушка ничего не добавила.
– Заговоренный твердил, что Первый виноват во всем, – продолжал он. – Что он ничего не предпринял, когда Альмод просил защиты, рассказывая, будто происходит что-то странное, будто на его отряд охотятся. Говорил, что здоровье Первого пошатнулось и тот подозревал, что Заговоренный хочет ускорить его конец. Он рассказал мне это, помня, что я его друг, и думая, что я буду на его стороне, что бы он ни натворил. Но всему есть предел… Мы схватились.
– Чушь! – закричал Фроди. – Если бы вы сцепились на плетениях, ты был бы мертв. Если бы на мечах – мертв был бы он.
– К чему бы мне врать? – Ульвар тоже повысил голос. – Мы схватились, он открыл проход и сбежал.
– Он никогда ни от кого не бегал! И не мог… Он считал тебя другом!
Ульвар покачал головой:
– Я много лет не хотел этого видеть, но… Тот парень, что был моим другом, умер под кнутом. На его место пришел другой человек – подозрительный, безжалостный и…
Фроди рванулся, сжимая кулаки:
– Он не мог!
Прежде чем он успел ударить, двое схватили его за руки, третий повис на плечах.
– Альмод сошел с ума, – повторил Ульвар. – Он убил Первого. И, поскольку я хожу дольше любого из вас, мне и принимать на себя эту ношу.
Фроди снова рванулся, отчаянно ругаясь. Кто-то – Эрик не успел разглядеть, занятый своими мыслями, – попытался обездвижить его плетением. Нити лопнули. И снова, и снова.
– Кто-нибудь, кроме Фроди, против? – поинтересовался Ульвар.
Качнулись несколько голов, в очередной раз выругался Фроди. Эрик сжал руку Ингрид, пытаясь предостеречь, и видно было, что промолчать ей стоило изрядного труда. Никаких доказательств: слово против слова, а когда найдут свежий труп со следами пыток…
– Но прежде, чем начать разбираться с делами Первого, я должен остановить Заговоренного, пока…
– Альмод считал тебя другом, ты!
Фроди снова рванулся, начал было плести – но тут же охнул, тряхнул головой. Попробовал снова – и снова плетение разрушили. Астрид. Да уж, эта и в самом деле оторвет и не поморщится. Фроди попытался опять. И опять. Шмыгнул носом, пытаясь остановить кровь. Безуспешно – капли потекли по подбородку, упали, пятная дублет.
– Я тоже считал его другом, – сказал Ульвар. – И мне очень горько сейчас. Но лишь Творец знает, что способен наворотить сошедший с ума чистильщик. Могу пообещать, что постараюсь привести его живым. Для суда.
Фроди расхохотался:
– Не думал, что ты настолько лицемерная тварь! Для суда. После второго побега – или того, что ты называешь побегом. Твою ж…
Не удостоив его ответом, Ульвар оглядел остальных:
– Но от моего отряда остался только Кнуд. Нужны еще двое. Кто-то решится?
– Да скажите же ему! Альмод бы никогда…
– Я пойду, – кивнула Астрид. – Он силен, и…
– Нет. Именно потому, что он силен. Твой отряд может остаться без командира. И кто-то должен заняться делами Первого, пока я не вернусь. Ты вторая по старшинству.
Стоит ли вмешиваться? Альмод действительно силен и не сбежал бы просто так. Готовит ловушку? Или ищет смерти? Ульвар возьмет сильных. Должен ли он вмешаться? Или пусть зло остается безнаказанным?
– Я пойду, – сказал Эрик. – В отличие от остальных, я знаю его совсем недолго. И ненавижу от всего сердца.
Ингрид выдернула руку, развернула его, вцепившись в плечо, уставилась неверящим взглядом. Эрик не отвел глаз. Она поймет, должна понять.
– Ты спас ему жизнь совсем недавно… – медленно произнес Ульвар.
Эрик слабо усмехнулся:
– Тогда я подумал, что не вправе давать выход ненависти. Что так будет правильно. Но… если бы тогда я поддался соблазну, ничего этого не случилось бы. Так что я пойду. Чтобы исправить то, что отчасти произошло из-за меня.
Ульвар кивнул:
– Хорошо. Четвертый?
– А я-то думал, ты человек… – протянул Фроди. – А ты…
Он смачно харкнул. Эрик медленно стер со щеки слюну.
– Если бы тебя не держали…
– Ну так пусть отпустят! – ощерился Фроди. – И посмотрим, кто кого.
– И я пойду, – сказала Ингрид.
Фроди вытаращился на девушку так, словно у нее изо рта посыпались змеи.
– Ты?! – удивился Ульвар. – Но…
– Четверть часа назад мы с Эриком нашли тело зелейника.
Астрид ахнула, прижав руку ко рту.
– Перед смертью его пытали. Это не тот Альмод, с которым я проходила пять лет…
– Час от часу не легче… – выдохнул Ульвар. – Но тебя я не возьму. Кто-то должен учить новичков.
– Сигрид, – пожала плечами Ингрид. – Гест. Моди.
– Нет, – повторил Ульвар. Оглядел остальных. – Кто-то еще вызовется сам? – Тишина. – Хильд?
Женщина покачала головой:
– В открытую выйти против Заговоренного? Я еще не сошла с ума. Лучше карцер.
– И плети, – усмехнулся Ульвар. – Пусть так. Сама напросилась. Магни?
Парень, что когда-то утешал Эрика в харчевне – дескать, привыкнешь, – помедлил, прежде чем кивнуть.
– Значит, четверо, – подытожил Ульвар. – Десять минут на сборы. – Глухо и страшно завыл Фроди. – Этого пока в карцер. Когда вернусь, посмотрим, может, успокоится. И Хильд. – Ульвар в упор взглянул на одного из чистильщиков. – Моди, она в твоем отряде. Полсотни плетей. Выполнить до моего возвращения. И неделя карцера.
– Это наказание за побег, – сказал Моди. – Она не…
– Отказ выполнять приказы ничем не лучше побега! – отрезал Ульвар. – Или хочешь того же? – Моди мотнул головой. – Тогда расходимся. Кнуд, Магни, Эрик – через четверть часа.

– Я готов, – сказал Кнуд, затянул горловину торбы. – Пойдем?
– Я зайду к Ингрид на минуту, – сказал Эрик. – Мало ли…
– Ты в самом деле готов поднять оружие на своего командира?
Эрик помедлил. Насколько откровенным он может быть?
– Альмод увел меня силой, – сказал он наконец. – И еще кое-что случилось… Словом, это долгая история. Расскажу, когда вернемся.
– Если вернемся. – Кнуд стал неожиданно серьезным. – Сцепиться с Заговоренным – это тебе не шуточки.
– Он такой же человек, как и другие. И смертен, уж я-то знаю. Все, побежал, а то не успею.
Выходя подумал, что прорванный дублет с окровавленным рукавом так и валяется на крышке сундука с той самой драки у книжной лавки – кажется, уже целую вечность. Так и не успел застирать и зашить. Надо озадачиться, когда вернется. Если вернется.
Ингрид ждала его в коридоре за дверью, точно боялась, что он уйдет не попрощавшись. Ухватив за руку, потащила в комнату, шагая так же широко и стремительно, как давеча – к жилищу зелейника. На них оглядывались – кто с опаской, кто с возмущением. Когда за спиной закрылась дверь, Эрик сказал:
– Я должен объяснить. На случай, если…
– Я поняла, – перебила Ингрид. – Не говори ничего. Не трать время. – Прижалась всем телом, поцеловав, и все мысли на миг вылетели из головы. – Постарайся вернуться… – прошептала она.
Эрик притянул ее ближе, прижался щекой к щеке:
– Постараюсь. А ты постарайся не делать глупости, если у меня не получится вернуться.
– Обещать не могу.
– Соврать тоже, – усмехнулся он. – В этом ты вся.
– Какая уж есть. Жаль, что Ульвар меня не взял.
– Да, какая есть. Хорошо, что не взял. Я бы боялся за тебя. – Он заставил себя оторваться. – Мне пора.
Ингрид протянула руку, точно хотела удержать его. Эрик коротко сжал ее пальцы. Повторил:
– Постараюсь.
Кнуд разложил карту, как обычно, но вместо своего амулета Ульвар опустил на нее дымчатую алую бусину на кожаном шнуре. Образец. Не в первый раз по нему выслеживали Альмода. Наверное, много лет назад нашли среди костяков Озерного один, с тремя дымчато-алыми бусинами на запястье. И проверили, все ли мертвы. Не поленились ведь…
Мысли Эрика против воли вернулись к оставленному дублету: зря он бросил его так, кто угодно теперь найдет по крови. Его образец у Альмода, и можно было бы попытаться… Впрочем, куда он побежит один, без Ингрид?
Проход провел их по безжизненному каменистому миру под черным небом и ослепительно-белым солнцем – приходилось щуриться, и все равно, когда они вышли обратно, перед глазами плясали круги. Ульвар снял бусину с шеи, сжал в кулаке и грязно выругался. Эрик успел заметить тающее облако перехода: видимо, Альмод начал выплетать проход отсюда, едва заметил их собственное облако, и успел уйти за долю секунды до их появления.
– Он и вправду сошел с ума. Кнуд, доставай карту.
– Второй переход за день?! – изумился тот. – Силен!
– Третий, – уточнил Эрик. – В столицу мы тоже пришли по мирам, и…
Бусина покатилась и замерла где-то среди западных лесов. Что Альмода понесло туда, где за несколько дней пути не найти человеческого жилья?
Магни покачал головой:
– Кажется, он ищет смерти.
– Будь так, не стал бы бегать. – Ульвар вернул образец на шею. – Я не удержу второй проход подряд, и Заговоренный наверняка об этом знает.
– Магни может, он же командир, – произнес Эрик.
– Так не терпится поквитаться? – усмехнулся Ульвар.
– Не терпится. Я ненавижу его с первого же дня.
– Хорошо притворялся.
– А что мне оставалось? – Эрик пожал плечами. – Он мой командир… был. Мог меня убить просто потому, что захотелось. Поди проверь, что там случилось, когда останавливали прорыв. И остальные слова бы не сказали.
– Не сказали бы, – подтвердил Магни. – И Фроди, и Ингрид здорово ему обязаны. Но как ты теперь намереваешься ходить с ними? После смерти Заговоренного командиром должен быть Фроди, и он тебе этого не простит.
– Не подумал… – растерянно проговорил Эрик. Встретил очень внимательный взгляд Кнуда и торопливо отвернулся. Лучше бы Ульвар взял вместо Кнуда кого-нибудь другого. Пусть более опытного. Было бы проще.
– Вернемся – решим, все равно на место моего отряда придется набирать новый, – сказал Ульвар. – Но какого ж рожна ты его спасал?
– Да дурак был. И в Солнечном слишком хорошо натаскали: сначала сплел, потом подумал.
– Теперь вот расхлебываем… Магни, плети проход. Видел куда?
Магни кивнул. Эрик отступил на пару шагов, настороженно глядя в облако. Он тоже видел, куда должен вести проход. Догонят.
Или Альмод ошибался и миры все-таки повторялись, если проходы плели разные люди. Или многие из иных миров действительно похожи – слишком похожи, потому что эти скалы, водопад и бездонное небо под ногами Эрик узнал мгновенно, хоть и прошло, кажется, полжизни… чуть больше месяца. Шагнуть к краю, раскинуть руки и полететь. Несколько мгновений свободы до того, как наступит конец, – и Эрик понимал или думал, что понимает, почему Альмод сбежал, хотя определенно искал смерти, тут Магни прав.
Стоило ли Эрику ввязываться во все это? Пусть бы эти двое, когда-то друзья, а ныне смертельные враги, решили бы все между собой. В конце концов, каждый вправе поступать с собственной жизнью так, как считает нужным, чтобы там ни говорили об этом слуги Творца. Или нет? Оставлять свершившееся зло безнаказанным просто неправильно, верно? И все же Эрик сам не знал, что будет делать, когда они нагонят Альмода.
Лес, где они оказались, был темным, непроглядным. Могучие еловые лапы заслоняли солнце, не оставляя ни лучика даже собственной породе: почти на высоту человеческого роста от стволов отходили лишь голые палки, погибшие без света. Упавшие шишки язвили ноги даже сквозь подошвы башмаков, за рукава цеплялись сухие ветки, к лицу липла паутина, но Ульвар, зажав в кулаке образец, вел их с целеустремленностью гончей, взявшей след, то и дело почти срываясь на бег.
Однако торопиться оказалось незачем: Альмод и не думал таиться. Когда ветви в очередной раз раздвинулись, за ними обнаружилась прогалина. Заговоренный сидел, прислонившись к сучковатому стволу и обхватив руками колено. Кровь текла по подбородку, пятнала дублет, и было ясно, что он не может сейчас не только плести, но даже ходить.
Они вчетвером вывалились на поляну. Альмод не шелохнулся. Только отвел взгляд от неба и заглянул в глаза Эрику. Ощерился:
– Помнится, ты не чаял дождаться, когда я ошибусь. Радуйся.
Эрик покачал головой. Радоваться не хотелось.
– А мне ты ничего не хочешь сказать? – поинтересовался Ульвар.
– А тебе – предсмертное проклятие. Такие всегда сбываются. И, когда придет твой черед умирать, тебе будет очень страшно – потому что там, где времени не существует, буду ждать я.
– Жаль, что так вышло. Правда, жаль. Я обещал вернуть тебя для суда, но Фроди прав: это петля, позорная смерть. Так что можешь покончить со всем сам. Или…
Альмод расхохотался:
– Да ты прямо образец милосердия! Нет уж, изволь запачкать руки… друг.
Он смеялся – тем же злым и горьким смехом, что тогда – совсем недавно – в ставке.
– Обманывать себя – грех страшнее, чем те, о которых говорят служители Творца, – негромко произнес Эрик.
Смех оборвался.
– А, так ты понял?
Эрик встретился с ним взглядом – столько темного, безнадежного отчаяния в нем было, что на миг малодушно подумалось: пусть все идет, как идет. Альмод искал смерти. Фроди поймет, когда отгорюет.
– Видит Творец, я не хотел, чтобы до этого дошло.
Плетение отшвырнуло Альмода, шарахнув виском о дерево. Эрик вскрикнул, а в следующий миг Ульвар развернулся к нему:
– Ты все же с ним сговорился.
Эрик замотал головой. Троих ему не одолеть. Зря он не рискнул довериться Кнуду, тот или бы донес сразу же, или сейчас было бы двое на двое. Впрочем, может быть, оно и к лучшему. С Ульваром не совладать ни одному из них. Значит, незачем втягивать приятеля.
– Здорово притворялся, я поверил. – Ульвар взялся за рукоять меча. – Магни, Кнуд, убить этого! Он помогал Заговоренному.
Кнуд застыл ошарашенной статуей. Магни замер на миг, растерявшись, а потом тоже развернулся. Будь они просто двумя одаренными, Эрик справился бы… Наверное. Но против двоих чистильщиков у него не было шансов. Впрочем, кого он обманывает? Он и одного Ульвара не одолел бы, раз тот взялся за клинок.
В животе скрутился ледяной ком. Бежать нельзя. Даже если Альмод на самом деле уже мертв. Найдут. Значит, драться. Со своими. Только бы Кнуд не влез.
Темная прогалина между деревьями стала и вовсе непроглядной. Друг или враг идет сквозь миры? Гадать некогда. Эрик порвал плетение – Магни намеревался остановить сердце – и сделал единственное, что успевал. С рук, треща и грохоча, полетели искры. Не такие яркие, как в кромешной ночи зверинца, но оба с руганью отшатнулись.
Из прохода показалась Ингрид. Эрик бросил поток пламени – отвлечь, ей хватило бы пары мгновений, чтобы зарубить Ульвара. Но тот успел заметить быстрый взгляд через плечо. Развернулся. И рванулся к девушке.
Кнуд так и стоял, на дюйм не донеся ладонь до рукояти меча. Белый, как полотно. Только переводил взгляд с одного на другого.
Эрик охнул, когда Магни порвал нити, даже не потрудившись увернуться от пламени, и двинулся навстречу.
– Я не хочу тебя убивать! – крикнул Эрик.
– Ты и не сможешь.
Эрик порвал плетение, собирающее в груди воду. Снова ударил пламенем – в этот раз Магни пришлось уворачиваться. Что там с Ингрид? Смотреть некогда. Но, пока слышны звон клинков и невнятный рык Ульвара, она жива.
Он сгустил воздух вокруг ног Магни – тот не удержал равновесие, свалился навзничь.
– Альмод невиновен! – крикнул Эрик. Отшвырнул летящий в голову сук. – Это…
– Он сволочь! – Магни уже порвал нити и снова был на ногах. – А Ульвар – мой друг. Вот и все.
Вот и все. Каждый выбрал сторону.
Эрик откатился от обрушившейся с неба воды, которая мгновенно смерзлась. Подхватил с земли сук – руками, не плетением. Швырнул в голову Магни. Тот перехватил плетением, запуская обратно. И в этот миг Эрик закончил свое, дипломное. На миг разучился дышать, увидев, во что превращается ладный парень, – дотянуться до ключевых точек плетения Магни не успел.
И закричал, увидев, как клинок Ульвара полоснул по горлу Ингрид. Бросился вперед, едва сам не напоровшись на меч. В последний миг успел отшатнуться: кончик клинка пропорол дублет, оставив на груди кровавую полосу. Успел выхватить оружие и отвести следующий удар, но не надеялся выстоять долго.
В который раз он оказался самонадеянным дураком: думал, переиграет матерого волка. Зло хотел покарать, герой непризнанный; сам тут ляжет и Ингрид с собой утащит. Она пока хрипела и кашляла, но, даже если продержится еще несколько минут, а дольше настоящие поединки и не длятся, – Ульвар добьет, а потом расскажет Кнуду что-нибудь очень красивое и правильное. Так вот и рождаются легенды о героических деяниях, поскреби которые – получишь редкостную гадость.
Значит, надо успеть рассказать самому. Тем более что Кнуд так и не решил, чью сторону выбрать.
– Ты так устал жить в аду и, когда понял, что Первый болен, – увидел возможность. Всего один человек между тобой и…
Эрик знал эту связку: удар в выставленную вперед ногу, чтобы заставить опустить меч, защищаясь, и сразу же в лицо, – но все же едва не купился, успев отвести чужой клинок буквально в последнюю долю секунды. Разом вспотела спина.
– И даже совесть была бы почти чиста, ведь всех нас когда-нибудь сожрут… – Он снова оказался недостаточно быстр, но опять повезло: лишился лишь куска кожи с плеча.
Надо бы перестать болтать, тогда получится продержаться дольше. Но, если конец так и так один, может быть, Кнуд поверит ему, а не Ульвару. И, может быть, у приятеля хватит ума не показать сразу, что поверил, потому что, как бы он ни был хорош, Ульвар опытнее, так что их стычка кончится лишь еще одним покойником.
– …сожрут, и ты лишь увеличил вероятность этого, не пачкая рук. Что ты обещал тому прорицателю? Зелейнику ты наверняка хорошо заплатил… – А вот царапина по краю волос – это плохо, это совсем плохо, кровь заливает глаз… – За то, что он якобы напутал с крепостью вытяжки. Он не рискует жизнью, останавливая прорывы, и жалованье не слишком велико.
– Не знал, что безумие заразно! – ощерился Ульвар.
Открылся, точно приглашая: мол, бей! Эрик дернул щекой, в который раз отступил, смещаясь в сторону так, чтобы враг оказался спиной к шевельнувшемуся Альмоду. Только бы Кнуду хватило ума по-прежнему не вмешиваться, рядом ведь ляжет. Как отреагирует Астрид, узнав правду? И узнает ли? Или Кнуд решит промолчать?
– А потом Альмод вдруг воскрес, а ты, вернувшись, понял, что и Первый больше не умирает, и… захотел отомстить? Или заставить сорваться?
И что толку повторять себе, что встречи с Творцом еще никто не избежал, если нутро все равно мерзко дрожит, заходится сердце, а всякая вырванная секунда кажется вечностью. Сколько он еще продержится?
– Чего стоишь столбом?! – рявкнул Ульвар. – Поверил в эту чушь? – Кнуд медленно покачал головой. – Тогда добей девку и помогай. Чем этот мерзавец берет, что за него головы сложить готовы?!
Меч вылетел из рук, беззвучно упал в прелую хвою. Кнуд деревянно кивнул и потянул из ножен клинок. Вот и все.

Эпилог

– …А потом Заговоренный, о котором все забыли, поднялся и воткнул нож ему в спину. Я ничего не смог сделать, не целитель. Прости.
Веки и нос Первой покраснели и опухли, но голос звучал твердо:
– Дальше.
– Я его зарубил.
Фроди застонал, ткнувшись лицом в скованные руки.
– Потом собрал оружие и амулеты, сжег тела, выплел проход… Показалось, что это все-таки безопаснее, чем идти одному сотню лиг по дремучему лесу.
– Кто научил?
– Ульвар, еще после последнего прорыва, на котором мы были. Сказал: вдруг пригодится.
– Обычно он не учил этому четвертых и третьих.
Кнуд пожал плечами:
– Подчини разум и расспроси снова.
– Разум чистильщика нельзя подчинить. Ты не знал? – Парень помотал головой. – Ну так теперь знаешь. Дальше?
– Все… Вышел в полулиге от столицы. Амулеты у тебя, оружие тоже.
– Образцы?
– Что это? Все личные вещи я сжег вместе с телами. Забрал только оружие и амулеты.
Она помолчала, пристально разглядывая Кнуда, лицо которого оставалось простодушно-внимательным.
– Дай руку.
Кнуд протянул ладонь, недоуменно наблюдая, как Астрид полоснула по ней ножом и, промокнув порез тряпицей, тут же затянула его.
– Пока все. Можешь идти. Ближе к вечеру я пришлю за тобой.
– Астрид… Ой, извините… Первая, я остался без отряда. Куда теперь?
– По правилам, ты должен стать командиром и набрать свой отряд.
– Ой, нет! – затряс он головой. – Не потяну, куда мне?
– Ко мне пойдешь? – поднял голову Фроди.
Первая усмехнулась:
– Быстрый какой! Я еще не решила, как с тобой поступить. Да и… зачем он тебе? Сделать так, чтобы он не вернулся с первого же прорыва?
– Да как со мной поступить… – Фроди вздохнул. – Пьяный был, вот и… наворотил сгоряча.
– А сейчас, значит, протрезвел.
– И подумал, времени хватило. Альмод действительно был странным в последние недели, и… – Он выругался. – То, что случилось с Тирой, похоже, его доконало. Я… – Фроди стиснул зубы так, что на лице заиграли желваки. – В общем, его все равно не вернуть, и… Судьбе, что ли, мстить? Не он первый, кто рехнулся. Парня я не трону.
Астрид долго молчала.
– Кнуд?
– Пойду. Эрик говорил… – Он осекся, торопливо отвернувшись.
– Тогда скажи там, чтобы прислали снять оковы. И можете завтра идти искать третьего и четвертого.
– Дождешься меня? – спросил Фроди.
Кнуд кивнул. Открывая дверь, услышал:
– Расшнуровывай дублет.
Он оглянулся, но Астрид взглядом указала на дверь, и пришлось повиноваться. Выйдя в коридор и передав приказание слуге, прислонился к стене, закрыл глаза. Добраться бы до кровати и уснуть. Дерьмовый выдался день.
– Пойдем. – Фроди цепко схватил его за плечо. Опустилось плетение, заглушающее звук. – Расскажешь, как все было на самом деле.
– Это подождет, – возразил Кнуд. – Эрик велел передать, что твой образец у Альмода. Пока не поздно, плети проход, куда получится. Заговоренный тебя найдет.
Фроди грустно улыбнулся:
– Поздно.
Кнуд глянул растерянно. Увидел бурые пятна на рубашке. Значит, и дублет…
– Образец – это кровь? – спросил он.
Фроди кивнул:
– Ульвар не рассказывал? И Эрик ничего не объяснил?
– Эрику не до того было, едва жив остался. А Ульвар не объяснял.
– Кровь. Поэтому мне бежать поздно. Как и тебе.
– Жаль… – вздохнул Кнуд.
– Так на хрена вернулся?
– Жаль, что тебе поздно. Я и не собирался сбегать. Кто мать кормить станет?
Кроме денег на жизнь Кнуд отнес ей почти все жалование: дескать, боится прокутить с друзьями, а у нее целее будет. И отнесет еще – сколько получится. Пока все хорошо, мать не тронет это золото, так что потом ей будет на что жить.
– Понятно. – Фроди завел его в свою комнату, кивком приказал сесть. – Рассказывай.
– Да, сейчас. Но прежде всего – ты ведь догадался прежде, чем я сказал про Эрика. Где я ошибся? И догадается ли кто-нибудь еще?
– Не догадаются. У Ингрид не осталось близких подруг после Уны и Тиры. А с остальными она не откровенничала. Все думали, это просто… – Фроди изобразил неприличный жест. – Смазливый мальчик, забава. – Кнуд кивнул. Он и сам так думал и загодя сочувствовал приятелю. – А она надышаться на Эрика не могла, хотя изо всех сил и старалась этого не показать. Она убила бы его, защищаясь или отдавая последний Дар, но перерезать горло из-за спины… Альмод догадался бы. Но остальные – нет, можешь не опасаться. Рассказывай.
Вернувшись в свою комнату, Кнуд поднял с сундука вещи Эрика. Прорванный и окровавленный рукав дублета кто-то просто отхватил ножом и унес. Не осталось рукава и у нательной рубахи. Вот, значит, как Ингрид их нашла. Он распахнул окно и бросил одежду на жаровню.
Так будет лучше.

– Куда ты теперь? – спросил Эрик.
Они сидели в затрапезной харчевне: густо пахло прогорклым жиром и подгнившими тряпками, а к столешнице, казалось, лучше лишний раз не прикасаться, чтобы не прилипнуть. Альмоду, впрочем, было плевать – как уронил голову на сложенные руки, так и замер, пока Эрик с Ингрид пытались понять, можно ли здесь съесть хоть что-нибудь и потом неделю не страдать животом.
– Не знаю… – глухо проговорил Альмод, не поднимая головы. – Никак не соображу, зачем я жив и что делать со свободой. Если бы я не побоялся вовремя поверить тому что понял… – Он скрипнул зубами и снова надолго замолчал.
Ингрид бездумно потянулась к розовому рубцу поперек шеи. Эрик шлепнул ее по руке. Если не расчесывать, еще пара дней – и рубец исчезнет, не оставив шрама. С телом все просто. С душой сложнее…
– А вы? – спросил Альмод, но было видно, что ему совершенно все равно.
– В Белокамень, – ответил Эрик.
Торговый город, там наверняка найдется купец, в чьей охране как раз не хватает парочки одаренных. Он тоже еще не слишком понимал, что дальше. Они живы – и пока этого довольно.
– Хорошее место.
Эрик кивнул, хотя Альмод и не мог этого видеть. Подумав, решил, что все же стоит сказать:
– Знаешь, в той истории, с Озерным… Почему в гибели города обвинили тебя, если о смерти командира тут же узнаёт бдящий пророк? – Альмод вскинулся, ошарашенно глядя на него. – Едва ли твари добрались до города за ту четверть часа, что шли два следующих отряда. Они поняли, что не справятся, и отступили, ведь так? Но почему не предупредил – ты? И почему кнут достался тебе, а не им?
Альмод грязно выругался, спрятав лицо в ладони:
– Девять лет. Девять, так их и разэтак, лет… Почему ты догадался сразу же, а я – нет?
– Если бы меня, чтобы накрепко привязать к ордену, убеждали, что смерть стольких людей на моей совести, я тоже не догадался бы.
Альмод всхлипнул, не отрывая рук от лица:
– Я мог бы снова сбежать… И пусть бы вешали, все лучше, чем…
Эрик не стал говорить, что он не проходил бы так долго, если бы не хотел жить. Не сейчас. Да и сам Альмод наверняка это знает.
– Тира была бы… Я бы ее никогда не встретил, но она была бы жива.
– Фроди сгнил бы на каторге… – тихо сказала Ингрид.
Альмод поднял голову, криво усмехнулся:
– Может быть. Не знаю. Сейчас я ничего не знаю. – Он снял с шеи алую бусину на кожаном шнурке, положил перед Эриком. – Понадоблюсь – найдешь. Если буду жив.
Эрик смотрел на захлопнувшуюся за его спиной дверь, пока Ингрид не накрыла его руку своей. Он встряхнулся:
– В Белокамень? Или поищем в приграничье какой-нибудь захудалый замок, где можно было бы осесть на несколько лет?
– В Белокамень. – Она потерлась щекой о его ладонь. – А там видно будет.